russian lithuanian english
Home Журналы EXISTENTIA 2008.1.108-125 Пробы и начинания
EXISTENTIA 2008.1.108-125 Пробы и начинания PDF Печать E-mail
Автор: Редакция   
18.08.2009 14:57

АУТЕНТИЧНОСТЬ КАК РЕЗУЛЬТАТ ПСИХОТЕРАПЕВТИЧЕСКОЙ РАБОТЫ

И ФЕНОМЕН СУЩЕСТВОВАНИЯ


Иварс Баулс (Латвия)


Водой торгуя у реки
(японская пословица)


Значение феномена аутентичности


Аутентичность является расхожим словом и широко упо-
требляется к месту и не к месту. Для меня очень важно разобраться
в значении этого феномена как внутри себя, ассоциируя с конкрет-
ным опытом, придя к более конкретному пониманию, так и в работе
с клиентом, что для меня является вещью первостепенной значи-
мости. Самым интересным в феномене аутентичности является то,
что оно не подразумевает под собой ничего конкретного, то есть ни
одно конкретное действие или чувство вне контекста личного опыта
не может быть названо аутентичным или же неаутеннтичным. В этом
и заключается вся сложность понимания и интерпретации данного
феномена.

Если говорится, что для того, чтобы быть счастливым, нужно
иметь кого любить, чем заниматься и на что надеяться, то это не со-
всем прямым образом указывает нам на то, что мы должны делать, и
что приведет к счастливому результату. Поступать аутентично - зна-
чит поступить в соответствии с некоторым своим, иногда смутным
и непонятным, чувством или ощущением. Бьюдженталь метафо-
рично называет это «шестым чувством», что является чем-то таким,
руководствуясь чем пытается жить лично он и тем, чему, по его мне-
нию, должны обучиться, если так можно выразиться, его клиенты.
На словах все это звучит очень просто: у каждого имеются некото-
рые смутные проблески этого чувства и кажущееся понимание его,
но для специалиста этого, конечно же, недостаточно. Мы должны
попытаться найти более конкретный подход, если это окажется воз-
можным. Сложность заключается в том, что аутентичность как бы
подразумевает некоторую оценку всего существования человека в
данный момент жизни. Жить аутентично не означает просто жить в
соответствии со своими чувствами. Иногда жить аутентично значит
любить, а иногда – не любить. Иногда аутентичность требует бур-
ной светской жизни, а иногда – чтобы мы месяц прожили одни. И
тем, кто этого требует, являемся мы сами.

Подлинность и неподлинность

Хайдеггер пишет о том, что присутствие есть вброшеное
бытие-в-мире ближайшим образом как раз в публичность людей. Он
выявляет три феномена: толки, любопытство и двусмысленность. Я
не буду анализировать и обсуждать этот философский вопрос, для
меня более важно то, что присутствие Хайдеггер связывает с под-
линностью и неподлинностью, что является очень близким, если не
идентичным термином аутентичности и неаутентичности. Еще тер-
мин аутентичность я связываю с тем, что Пауль Тиллих называет
«мужеством быть» - мужеством присутствовать в своей жизни в со-
бытии с другими.

Я попробую укоренить вышесказанное очень простым и кон-
кретным примером: одна моя клиентка жаловалась на то, что прош-
лым вечером в ее жизни наступила полная катастрофа, – ее парень
не написал ей ожидаемое письмо. Она чувствовала злость и раздра-
жение и хотела, чтобы эти чувства ее оставили, чтобы она, несмотря
на это, могла спокойно готовиться к экзаменам и не переживать. С
другой стороны, она показывает фотографию своего парня подруге,
а та говорит, что ее парень выглядит как-то не так и, может быть, ей
бы следовало подыскать себе другого парня. Она рассказывает о
своем парне остальным друзьям и переживает каждое услышанное
мнение. Что же в этом примере является аутентичным и неаутен-
тичным? Как это вообще можно соотнести с онтологией Хайдеггера
и с «мужеством быть» Пауля Тиллиха? Можно, конечно, сказать
просто, что клиентка не признает свои чувства, страшится их, и в
этом заключена вся проблема. Можно найти хорошую интерпрета-
цию, помочь разобраться, и до следующего раза все опять будет хо-
рошо. Но можно поступить совершенно по-другому. Можно
сказать, что девушка в своей жизни не присутствует, что у нее нет
смелости принять другого человека и принять эти чувства. Ее вни-
мание постоянно уводит ее в сторону, она начинет суетиться и, по
словам Хайдеггера, ее присутствие падает в люди. Клиентка не хочет
принять свои чувства, вместо этого она уходит от них, вынося в
мир, в разговоры с другими, а тревогу это не уменьшает и лучше от
этих разговоров не становится. Можно привести пример того,
каким было бы аутентичное принятие данной ситуации: нужно
было просто выстоять, выждать в этих неприятных чувствах этот
вечер, проявить «мужество быть» и вряд ли потом захотелось бы
с каждым встречным обсуждать свою неясную тревогу.

Где начинать поиск?

Мерло-Понти говорит, что мы должны делать то, чего не
знаем, идти туда, куда не знаем и достигнуть цели, которую даже не
подразумеваем и о которой мы можем сказать, что это моя настоя-
щая цель только после ее достижения. Очень запутанная и туманная
метафора, которая не дает никаких путеводных нитей. В чем она
может помочь нам приблизиться к феномену аутентичности? Она
представляется мне очень хорошей метафорой всего психотера-
певтического процесса как такового. Цели психотерапии в начале
должны быть поставлены, но мы все время должны понимать их со-
вершенную относительность в том, что жизнь является бесконечно
разнообразной, и мы никак не можем предугадать, и сам клиент
никак не может знать, к какой цели в случае успеха он может прийти.
Потому что мы работаем, с одной стороны, как бы на изменение
жизни клиента, но это, в свою очередь, предполагает то, что что-то
будет меняться внутри. Я бы хотел сказать, что существование будет
становиться более подлинным, аутентичным. Я попытаюсь это пояс-
нить на еще одном простом примере.

Другая моя клиентка пришла с проблемой нерешительности,
страха общения, одиночества и сформулировала цель, чтобы стать
более непосредственной и живой в отношениях. После нескольких
встреч клиентка начала говорить об учебе, о том, что один предмет
ей совершенно неприятен. Я поинтересовался, что же это за пред-
мет. На что она ответила, что на лекциях по этому предмету учат о
свойствах бетона и его разном применении. Так как девушка не ка-
залась такой, которую могло бы интересовать строительство, я вы-
сказал ей свои сомнения. Она очень эмоционально отреагировала
и сказала, что буквально считает дни до того, как она окончит школу,
и что лучше бы она занималась художеством, но ее сосед говорит,
что этим много не заработаешь. Оказалось, что её однокурсники
сильно от нее отличались, и ей не очень хотелось дружить. Совер-
шенно уместно поставить вопрос: чем же заниматься в этой терапии
– поставленной в терапии целью как улучшить отношения с бли-
жайшим окружением или тем, что все ценности и само существова-
ние никак не может и не хочет смириться и принять ни данную
учебу, ни с ней связаных людей? Цель, конечно же, была изменена,
но сама клиентка поставить ее никак не могла.

Подлинность и мужество


Мужество быть означает мужество выбрать и быть там, где хо-
чешь и так, как хочешь, и это совершенно не означает мужество тер-
петь то, что терпеть не хочешь. В одном из толкований слово
экзистенция означает не поддаваться, подниматься на бой. В каком-
то смысле аутентичность связана с воинственностью в человеке,
воинственностью в основном не по отношению к другим, а по от-
ношению к самому себе. Для толкования присутствия Хайдеггер вы-
брал феномен ужаса как наиболее упрощенный, и в связи с этим
самый подходящий пример, в котором открывается структура при-
сутствия, в котором оно возвращается к самому себе и делает вывод,
что ужас ужасается перед своим же бытием. Пауль Тиллих пишет об
отчаянии, о том, что только в отчаянии мы можем воспринять глу-
бину существования и прийти к себе. Мне кажется, что и ужас, и от-
чаяние в таком контексте очень похожие феномены. Ужас, как и
отчаяние, очень редкие феномены, но очень яркие. Через принятие
и понимание своей беспомощности мы можем точнее осознать, чем
является присутствие, чем являемся мы сами. И не только онтоло-
гически, что важно в философии, а лично, как люди, во всей острой
конкретности. Александр Ефимович Алексейчик в лекциях о биб-
лиотерапии говорит, что люди в ситуации кризиса намного острее
воспринимают прочитанное, и через прочитанное прочувствывают
много такого, чего после окончания кризиса в этих же старых стро-
ках найти не могут. Так и в отчаянии, которое является лучшим при-
мером, чем ужас, мы можем найти самих себя, чего в повседневном
падении присутствия, говоря словами Хайдеггера, мы найти уже не
можем. Так как клиенты к нам приходят отчаявшимися и несчаст-
ными, то они имеют больше шансов и потенциала для обретения
себя и достижения большего в жизни. Как же это связано с аутен-
тичностью? Когда мы в отчаянии, мы уже не можем найти успокое-
ние в легких разговорах с другими. Как в строках прочитанной
книги из библиотерапии, мы ищем и находим самих себя, свою боль,
так и в отчаянии мы ищем и находим самих себя, и это всегда ау-
тентично, это всегда подлинно. Это не может не быть подлинно.

Подлинность и отчаяние

Хайдеггер пишет, что дух не впадает во время, но экзистирует
как исходное временение временности, что мы сами являемся вре-
менем, что не существует истины без присутствия и чтобы доказать,
что есть какие-то вечные истины, мы должны показать, что есть веч-
ное присутствие, что, конечно же, невозможно. Так и в работе с
клиентом мы никак не можем прийти к истине, к целям без их при-
сутствия, соучастия. И это другим образом объясняет ту мысль, что
нет истины для всех, потому что истина не может существовать от-
дельно от того, для кого она является истиной.

Аутентичность, как и истина, не является чем-то внешним.
Она должна быть обретена каждый раз заново, ее нельзя приобре-
сти как вещь, овеществить, ее нельзя приобрести раз и навсегда.
Нельзя жить все время аутентично, ибо такое огромное старание в
чем-то уже является неподлинным. Внутри мы всегда знаем, что
наше, и что не наше, какой выбор является подлинным, и какой –
не подлинным. Но нам редко хватает смелости себе в этом при-
знаться. Отчаяние в каком-то очень трудноуловимом смысле пере-
дает нам эту смелость выбора, потому что как бы все уже потеряно.
В таком вот парадоксальном виде через потерю себя мы можем об-
рести себя. Шестым чувством, о котором говорит Бьюдженталь, в
каком-то смысле является мужество, смелость. Работая с клиентом,
мы во многом помогаем ему эту смелость обрести, даже не называя
ее так и иногда даже не предполагая, что это так. Людвиг Бинсван-
гер поэтично говорит, что много сломленных высокими, невыпол-
нимыми целями. Можно лишь согласиться с Бинсвангером и
предположить, что в наше время таких вот сломленных мечтой
людей намного больше, чем было в его время. Что же является при-
чиной того, что человек так далеко отходит сам от себя, что его мни-
мая цель ломает его, делает его несчастным? Как говорит Римас
Кочюнас, нужно меньше желать и больше делать того, чего хочешь.
Большие же цели, наоборот, сводятся к тому, чтобы больше хотеть
и меньше делать. Это вопрос отношения к цели, а не сравнения
каких-то личных целей, которые для одного могут быть большими,
а для другого маленькими. Здесь имеется в виду несмелое отноше-
ние к жизни, которое не дает нам реализовывать намеченное. На-
шему вниманию, конечно же, легче уйти в сторону, в грезы о чем-то
большем, чем признать тот простой факт, что я являюсь недоволь-
ным тем, что происходит здесь и сейчас, что я не умею и мне
страшно брать от жизни то, что она дает мне сейчас. Это можно
проиллюстрировать примером.

Моя клиентка, выдвинув нереальные требования к потен-
циальному кандидату в мужья (он должен быть врачом, научным ра-
ботником, богатым и к тому же хорошим человеком) очень
обрадовалась, когда один парень хотел с ней познакомиться в трол-
лейбусе, и ей было жаль, что он не спросил у нее номер телефона.
«Телефон, телефон», – думала она про себя. К тому же, ей было
очень трудно принимать свои чувства к своему парню, когда он поя-
вился. Это очень точно показывает, как в нашей тревожности наши
цели могут принять нешуточный размах. Как мы, как психотера-
певты, можем узнать, что клиент поступает аутентично? По каким
признакам определить, когда он начинает поступать аутентично,
когда заканчивает поступать аутентично? Хотя вопрос поставлен
логически, но он неправомочен, ибо нет никаких внешних призна-
ков, по которым мы бы могли точно это узнать. Единственное, на
что мы можем рассчитывать, это то, что аутентичность клиента
может открыться нам, переживая со-бытие с ним, да и то не всегда.
Если аутентичность так трудно определить, имеем ли мы право на
это нечто туманное опираться в своей работе? Да, и это фактически
единственное, на что опираться мы можем. Потому что, исходя из
просто внешних изменений, мы никак не можем сделать вывод об
успешности или неуспешности терапии как таковой, ибо разные из-
менения в жизни происходят все время, и можно только гадать,
произошли бы они или нет, если бы не было терапии. Если что и
должно меняться, так это осознание себя, своих настоящих нужд и
возможностей, даже если внешне в жизни как бы ничего не изме-
нилось, но жить как-то стало лучше, более глубоко и спокойнее, а
иногда и больнее. Но главное, жизнь становится своей. Жизнь, ко-
торая является подлинной, и является моей жизнью в том смысле,
что я имею достаточно сил и смелости смотреть на нее, видеть ее и,
может быть, даже частично принимать, ибо полностью самих себя
принять наверняка мы никогда не сможем.

Как чувствовать «шестое чувство»

Теперь попробуем выделить если не составляющие аутентич-
ности, то хотя бы то, с чем она может быть связана и то, что ей со-
путствует. Несмотря на метафоричность, «шестое чувство»
Бьюдженталя достаточно хорошо описывает тот аспект аутентично-
сти, что ее все-таки можно как-то чувствовать и осознавать. В каком-
то смысле также метафорично можно выразиться, что аутентичность
можно развивать, в том смысле, как буддийские учителя учат своих
учеников состоянию ригпа и потом дают задание вспомнить это со-
стояние и пребывать в нем как можно дольше. Со временем это само
собой ведет к изменениям. Я еще раз хочу подчеркнуть, что это
только метафора, и что аутентичность вряд ли имеет что-то общее с
состоянием ригпа, описать которое я не имею достаточно опыта. Но
похожесть заключается именно в том, что если человек несколько раз
что-то сделает подлинно, то потом, после окончания терапии, у него
будет намного больше возможностей поступать также и в непохожих
ситуациях. Именно это я связываю с утверждением, что экзистен-
циальная терапия не дает человеку рыбы, а учит его рыбу ловить.
Другое, без чего нельзя представить аутентичность, это мужество,
смелость в каком-то очень глубоком смысле. Говоря словами Ролло
Мэя, раз уж ты здесь, то ты имеешь право здесь быть. И для того,
чтобы это право быть иметь, иметь для себя, мы должны иметь му-
жество. Как сказала моя клиентка, наверняка легче жить, когда не
ждешь все время чего-то плохого, потому что когда плохое приходит,
всегда одинаково плохо, ждал ты его страшась или веселился. Пара-
доксально, но чтобы «веселиться», мы должны иметь смелость. И,
наверняка, не то веселье имел в виду Сартр в своем кратком стихо-
творении, что люди веселятся, смеются и пляшут, а смерти нет нигде.
Скорее, имеется в виду то, что мы можем радоваться жизни, несмо-
тря на то, что кончина уже предопределена. Аутентичность не уви-
ливает от невзгод и счастья не гарантирует, но счастье вообще ничего
не гарантирует. И жить аутетично скорее значит жить более полной,
зрячей, чувствующей жизнью, нежели более счастливой жизнью. Пе-
рефразируя слова Фрейда о том, что после успешного психоанализа
человек может успешно работать и любить, то результатом аутен-
тичности является то, что человек может работать, и если не хочет,
то может и не работать.

Наше положение в мире. Как быть подлинным.

Здесь мы приближаемся к воспрятию внешнего мира, к нашему
положению в мире. Мерло-Понти пишет, что то, что мы восприни-
маем, и является миром, таким образом отсекая дальнейшие спеку-
ляции о том, является ли мир только идеей, или что все происходит
только внутри нас. Он только предполагает, что должен выяснить,
что такое «мы», что такое «мир» и что такое «воспринимать». Но
этим вряд ли стоит заниматься в данной работе, остановимся про-
сто на утверждении, что то, что мы воспринимаем, и является миром.
Мартин Хайдеггер утверждает, что то, как мы можем судить о том,
что мир не только выдумка или все проходит внутри нас самих, - это
сопротивляемость, то есть все, с чем мы взаимодействуем, каким-то
образом осуществляет сопротивление. И мы брошены в мир, то есть
мы находимся в конкретном историческом времени, в конкретном
городе, в конкретной семье, и так далее. В таком ракурсе рассмотре-
ния вопрос аутентичности являет себя еще острее. Намного труд-
нее вести себя в соответствии со своим «шестым чувством», или
просто чувствами в мире, который нам, может быть, не нравится и с
людьми, которые, возможно, нам неприятны. Фактически, это самый
главный вопрос психотерапии, ибо мир не начинается и не заканчи-
вается нашими чувствами. Очень часто внимание человека укло-
няется в сторону и неохотно хочет признать то, что я здесь. Внимание
падает в мир, падает в люди, и тут мы сталкиваемся с тем, что очень
часто в лице наших клиентов мы встречаемся не с реальными про-
блемами, а с «выдумками». Словом «выдумки» я не хочу сказать
ничего унизительного или оскорбляющего, не хочу заявить, что
клиенту на самом деле не больно. Я нахожу это слово более умест-
ным для того, чтобы лучше охарактеризовать то, что происходит с
нами, когда мы очень часто не хотим признавать того, что реально
есть - ни во внешнем мире, ни в наших чувствах. Результат этого в ос-
новном выглядит одинаково или почти одинаково - это многословие
и множество риторических вопросов, например: «Как мне узнать,
когда начинаются отношения?» или «Как мне узнать, как начина-
ется любовь?». Можно, конечно, утверждать, что это просто интел-
лектуализация, и что она в большинстве характерна для одного типа
людей, и так далее, но я все же склонен предполагать, что это не со-
противление, а в каком-то смысле является несмелостью, неготовно-
стью человека по каким-то причинам быть таким, каков он есть.
Хайдеггер пишет о том, что мир перед нами и раскрыт, и закрыт, что
присутствие сущетвует и в истинности, и в неистинности. Мир кажет
нам себя таким, какой он есть, то, что мы воспринимаем, и есть мир.
Тот, кто делает что-то для нас неистинным, тот, кто уходит в пуб-
личную истолкованность, это мы сами.

Исходя из этого, мы можем судить об аутентичности не
столько как о конктретном состоянии души, сколько как о некото-
ром умении. Очень упрощая, можно сказать, что это умение бо-
роться, и бороться в первую очередь с собой, умение выстоять в
своей тревоге. Быть аутентичным значит жертвовать удобствами и
мнимым комфортом, которые предлагают нам смиряться. Но это
искаженное смирение со смирением настоящим, духовным, кото-
рое предполагает настоящее принятие невзгод, не имеет ничего об-
щего. Фальшивое смирение лучше всего можно охарактеризовать
словами «отложу на завтра». И эти житейские слова нам в совер-
шенстве раскрывают проблему, ибо то, что мы собираемся «отло-
жить на завтра», это не какая-то конкретная работа или дело, хоть
оно и подразумевается, но это наша тревога. Это характеризует наше
внутреннее бытие, то, как мы во много раз нашу тревогу усиливаем,
потому что каждый раз, когда мы тревогу оставляем на завтра, она к
нам возвращается не вчерашней, а уже большей. Это относится не
только к тревоге, но и к боли. Боль утраты нельзя отложить на зав-
тра, ею можно только переболеть, и после нее возродиться. В тече-
ние последнего года в кризисном центре «Скалбес» у меня было, по
крайней мере, 5 клиентов, каждый из которых пришел с разными
жалобами, например, с ночными кошмарами, с болью в желудке, с
кризисом в отношениях, но чьи проблемы фактически сводились к
недавней потере близких и значимых людей – отца или матери. И
никто из клиентов не был готов смириться с болью и утратой, они
хотели развеяться, успокоиться и чтобы жизнь текла так, как раньше.
Но жизнь не будет течь так, как раньше. И их непринятая, отверг-
нутая боль к ним возвращалась в виде кошмаров и в разных других
проявлениях. Такое вот столкновение со смертью близкого человека,
наверное, и есть самая трудная ситуация, в которой мы в наимень-
шей степени ждали бы от кого-то, чтобы он был по-настоящему под-
линным. Парадоксально, но другого выхода просто нет. И если
аутентичность мы пытаемся толковать как умение бороться, то с чем
же мы боремся в данной ситуации потери? Само слово борьба в
таком контексте звучит бессмысленно. А боремся мы, оказывается,
с собою же, со своим желанием «развеяться», потому что такое от-
ношение нашу боль только усиливает, а тревогу поднимает.

Хайдеггер пишет, что собственная экзистенция людей каким-
то образом приходит из публичного понимания вещей: « «мир»
вместе почва и сцена и принадлежит как такой тоже к повседнев-
ному житию и бытию. В публичном друг-с-другом другие встречны
в таком потоке, в котором «сам человек» тоже плывет». Что в этом
случае означает «плыть в потоке»? Не означает ли это то, что мы
пытаемся сравнивать себя с другими, быть как другие, и проблема
не в том, что разные люди, попавшие в похожие обстоятельства, по-
ступают похоже, а в том, что поступки людей, а не сама ситуация,
становятся нам критерием выбора поведения. Сам факт того, что
кто-то другой является автором моего поведения, моего бытия
никак не может совпасть с аутентичностью, ибо аутентичнось всегда
моя, и только внешние поступки могут быть похожими, а внутри за
поступками разных людей стоят и разные миры. На что указывает
житейское утверждение, что «все так поступают»? Конечно, это
снятие ответственности с себя, но не только. В первую же очередь
этими словами человек признает свою капитуляцию перед миром,
ибо что можно ответить на такое утверждение? Уж если все, так все.
Пусть этим занимается психология масс, но мы ею не занимаемся и
никак не можем считать такой ответ удовлетворительным. Хотя, с
другой стороны, этот ответ прямо указывает на проблемы.

Как мы можем помочь другому стать более аутентичным? Ка-
кими должны быть мы? Вряд ли терапевт, каким бы выдающимся он
ни был, способен каждую сессию быть аутентичным. Во-первых,
большая помощь – это простота, простота и точность высказыва-
ний и проявлений чувств. То, что аутентичо, то, что мое, всегда под-
дается более простому выражению, ибо всегда по-настоящему
понято. То, что не мое, всегда сложно, запутанно. В связи с этим и
опасность интерпретации. Интерпретация не может быть простой,
она может только просто звучать. Это некий конденсат опыта, некий
рецепт, который дается непонимающему от умудренного. Но в этом
и вся сложность, ибо интерпретация никак не может быть спонтан-
ным появлением нас самих, она в принципе может быть продуктом
размышлений.

Хайдеггер утверждает, что «затерянность в людях и в миро-
историчном была раскрыта ранее как бегство от смерти». Это рас-
крывает перед нами всю глубину проблемы неподлинного бытия. В
более распростанненом смысле присутствие в людях и в мире те-
ряется, чтобы избежать тревоги, и не всегда по поводу смерти, но в
большинстве своем по поводу неприятных чувств и несмелости, не-
решимости. Мир нам сопротивляется, и в нас нет решимости по-
ступить в соответствии с самими собою, ибо на карту поставлен не
только результат какого-то действия, но фактически и то, какими
можем оказаться мы сами. Каждый раз мы рискуем потерять самих
себя, мир может оказаться сильнее, и мы можем почувствовать свою
ничтожность. И это всегда настоящий вызов. Но словами Хайдег-
гера или похожими на них мы никак не можем растолковывать мир
клиенту. Это звучало бы совершенно неуместно и даже смешно,
когда страдающему кто-то объяснял бы, что ты вот, мол, брошен в
мир и не о чем тут переживать. То, как мы можем помочь, так это
простотой, но не упрощением и не овеществлением переживаний,
то есть разговором о том, что это случилось поэтому и потому то.
Сложен только язык, переживание никогда не сложно, оно не может
быть ни сложным, ни простым. Переживание либо есть, либо его
нет. И, кроме того, чтобы принять и сопереживать, мы, конечно,
должны помочь клиенту и осознать то, что он переживает. Если воз-
можно что-то описать простыми словами, зачем это делать слож-
ными? Потому что множество проблем клиентов вообще исходит
из усложненного видения мира. Их мир такой же как и у других, но
в нем быть сложнее, потому что о нем думается сложнее, и он опи-
сан сложнее. Мы можем помочь в этом разобраться.

Хайдеггер говорит о языке как о доме бытия. И действи-
тельно, если еще брать во внимание тот факт, что психотерапия
является лечением разговором, то особенно важным становится
придерживаться простоты и точности в своих высказываниях. С
другой стороны, и сам язык клиента во многом дает понять,
является ли он аутентичным, в каком-то смысле, говорит ли он
своим языком. Усложненное видение, усложненный язык никогда
не наш.

Почему же мы теряемся в мире? Почему утопаем в сложно-
стях? И ответ наверняка не только в том, что мы страшимся смерти,
но и в том, что нам выгодно теряться. Мы можем от чего-то сбежать,
у нас есть, чем заниматься, мы можем придумывать разные теории,
и у нас есть о чем поговорить в обществе. И иногда, вообще-то, это
неплохо. Но если к нам приходит клиент, который страдает, то
видно, что плата, которую он платит за такую несобственную жизнь,
слишком высока.

Аутентичность в терапевтическом процессе

Из чего может родиться аутентичность в терапевтическом
процессе? Вряд ли мы тут можем назвать конкретные составляющие
или определить конкретные шаги к и для аутентичности. В каком-
то смысле это ставит нас в безвыходное положение. Мы примерно
знаем, как работать, намечаем план работы, но это прямым образом
никак не гарантирует, что клиент станет более аутентичным.

Собственная жизнь может проявиться только как благодать,
она действительно рождается и прямым образом к ней никак не
приблизиться, так ее можно только отдалить и усилить тревожность,
ибо мы не знаем, куда идти и настоящая цель только после ее до-
стижения прояляет себя как настоящая. Обязательно ли аутентич-
ность является единственным успешным выходом из терапии?
Наверное, нет, потому что мы не можем жить аутентично все время
и, наверняка, не можем такого результата достигнуть со всеми клиен-
тами. От чего это может зависеть? В первую очередь, от контакта –
способен ли сам терапевт быть аутентичным с клиентом. Дело тут не
только в умениях или опытности. Речь тут идет о соприкосновении
двух разных миров, двух разных возможностей бытия и поэтому
контакт может и не родиться. Если не рождается глубокий контакт,
и мы не начинаем жить в каком-то совместном мире с клиентом, не
находим каких-то общих точек соприкосновения, то у нас протекает
неаутентичная терапия, и мы никак не можем требовать такого боль-
шого результата. Вообще, вопрос личности терапевта и личности
клиента очень важен в экзистенциальной терапии, потому что те-
рапевт может, а иногда даже должен, проявлять себя и свой мир, а с
тем и свои чувства.

Аутентичными все время мы никак не можем быть еще и по-
тому, что мы постоянно меняемся. Мир вокруг нас текуч и подви-
жен, и фактически мы каждый день учимся быть по-новому. То, что
вчера для меня было «очень хорошо», сегодня является лишь по-
вторяющимся клише и никак не соответствует определению аутен-
тичности. То же самое и по отношению к терапии: в случае
успешной терапии мы и наши клиенты изменямся намного быстрее,
и в таком понимании аутентичность – это всегда поиск новых путей,
ибо соблазн повторять то, что вчера приносило хорошие плоды,
очень велик. В таком случае лучше, если мы на какое-то время оста-
емся без надежды, и в таком смысле нам помогает отчаяние, потому
что в отчаянии у нас нет надежд, их просто не может быть. И мы де-
лаем скачок, у нас просто не остается другого выхода.

Вся терапия в каком-то смысле является поиском, поиском
пути вперед, поиском новых ценностей, и мы, как терапевты, всегда
сами должны находиться в этом поиске, ибо множество проблем
наших клиентов возникают из-за отстутствия поиска новых воз-
можностей, новых способов жить в изменяющемся мире. Если мы
стремимся к такой возвышенной цели как аутентичность, к жизни
в соотвтетствии с самым глубоким в себе, то мы сами должны на-
ходиться в этом поиске. Этот поиск - не действие, а, скорее, уста-
новка, способ жизни. Как говорится в древнеяпонской притче о
поваре, который обучет самураев фехтованию – само мастерство
может и должно проявиться в любом действии. Собственная жизнь
тоже не означает каких-то сверхпоступков, сверхдостижений или
сверхтерапии, это что-то качественно другое и измеряется не ве-
личиной поступка, а качеством бытия нас самих во всем, что мы де-
лаем. Работая с нашими клиентами, у нас не так уж много выбора
способов взаимодействия. Основное орудие - это наш язык. Ко-
нечно, и наше тело, но намного меньше. В связи с этим и предъ-
являются очень большие требования к нашей способности жить в
языке, не к умению говорить, а именно бытию. Хайдеггер пишет о
том, что язык – это не просто что-то между нами и предметами.
Язык образовывает целый мир и, с одной стороны, никакой путь к
языку не нужен, потому что мы уже существуем в языке, а, с другой
стороны, путь к языку труден, потому что нам требуется в нем жить,
а не высказываться. Наверняка, в этом и самая большая сложность
терапии, потому что со стороны может показаться, что во всем этом
только пара простых слов, которые может сказать каждый. С дру-
гой стороны, мы имеем целый мир двух людей, который воздвига-
ется посредством языка, и в котором мы ищем новые возможности
собственного бытия здесь. И если происходит нечто, никак не под-
дающееся нашему контролю, иногда собственное бытие и достига-
ется.

Подытоживая вышесказанное, можно сказать, что если ау-
тентичность присутствует, то все просто и не о чем даже говорить.
Если наша жизнь не аутентична, подход к ней является очень слож-
ным, ибо, если мы сами иногда аутентичны, другому это так просто
не передать. Такой способ бытия может только постигаться через
сложные жизненные обстоятельства и, что немаловажно, клиент
должен быть очень мотивирован, потому что вряд ли кто-то захо-
чет жить собственной жизнью просто так, принимать то, на что во-
обще смотреть не хочется. Наше повседневное существование всегда
нас куда-то уносит, часто мы очень далеко от себя, и сложность еще
заключается в том, насколько терапевт способен передать клиенту
то, что он видит и чувствует, и приблизиться к данной конкретно-
сти конкретного клиента в конкретную минуту.

Но мы не должны впадать и в другую крайность и объявлять
аутентичность чем-то таким, чего, вообще-то, отыскать почти что не-
возможно и чем-то таким, что очень быстро теряется. Так как мир уже
перед нами и не спрятан от нас, то и наше аутентичное проявление в
этом мире должно было бы быть чем-то само собой разумеющимся. И
наш выбор всегда уже перед нами, и как-то мы знаем, который из вы-
боров был бы настоящим. На словах получается очень большое про-
тиворечие, которого нет в реальном мире, потому что поиск двух
людей, которые действительно желают найти выход, не может не увен-
чаться успехом. Но мы имеем бесконечные но... И путь к подлинно-
сти в каком-то смысле является путем отсечения этих «но».

Поиск своего

В контексте вопросов экзистенциальной философии, и во-
проса о подлинности в том числе, очень значимым для меня стало
прочтение диалога Хайдеггера с японским философом «Японец и
спрашивающий». Особенно важным для меня было место, в кото-
ром Хайдеггер рассказывает о разговорах с учителем-философом о
философии и о том, что он чувствовал все увеличивающуюся тре-
вогу. Японец интересуется, была ли тревога вызвана содержанием
их разговора. Хайдеггер ответил, что нет, тревога была вызвана ско-
рее тем, что язык – это дом бытия, а европейские языки и толкова-
ние понятий в них очень сильно отличаются от японского, и моя
тревога была вызвана тем, что я все больше опасался невозможности
диалога как такового. Хайдеггер, конечно, имеет в виду конкретный
смысл сказанного, мне же хочется использовать это как метафору, и
не только метафору отношений терапевта и клиента, а скорее, как
метафору отношения человека и мира как такового. Много тревоги
вызывает то, что мы называем адаптацией к жизни в рельном мире,
потому что, в каком-то смысле, это делает наше бытие фальшивым,
ибо мы учимся жить в «японском мире». Мы узнаем, как зани-
маться вещами «правильно», как взаимодействовать с людьми
«правильно», но это вызывает все большую и большую тревогу, так
как это внешнее содержание, и оно никак не произрастает из нас
самих. В каком-то смысле мы являемся фальшивомонетчиками
жизни, и подлинность мы тут можем рассматривать не только как
противоположность неподлинности, а, скорее, как противополож-
ность фальшивому. В одной работе о шизофрении я читал очень
краткое описание духовного недуга, и оно звучит примерно так: все
в этом мире знают что-то такое, чего не знаю я, но мне об этом не го-
ворят. Можно сказать, что неподлинная жизнь имеет такие же свой-
ства, то есть мы пытаемся усвоить и выучить клише и поведение.
Здесь мне хочется привести еще один пересказ из «Японца и спра-
шивающего», в котором Хайдеггер удивляется тому, что Японец го-
ворит, что фильм о Японии, который Хайдеггер считает самым
лучшим, ему кажется несоответствующим японскому духу. Хайдег-
гер спрашивает его о том, мало ли было в фильме тайных знаков, ко-
торые остаются незаметными для европейского глаза. Японец
отвечает, что знаков были десятки, но само то, что это фильм, и он
обусловлен эстетичностью кадра и техническими приемами, делает
его неяпонским и даже японскую жизнь в чем-то искажающим. Так
и в нашей жизни, когда мы просто внешне хотим нашу жизнь улуч-
шить, сделать качественнее, улучшить наши взаимоотношения, то
часто мы терпим крах, потому что знание это не наше, аутентич-
ность заключается именно в этом поиске своего знания. И в этом
тоже заключен смысл подлинности и правильности, ибо мы можем
поступать в глазах другого неправильно, или даже глупо, но выбор
наш, и наши действия подлинны. В каком-то смысле мы должны
иметь это в виду, взаимодействуя со своими клиентами и, скорее, в
плане подлинности я вижу больше опасности оценивания, чем в аб-
страктной морали в смысле избегания оценки ради простого избе-
гания оценки.

Аутентичность – это описание способа бытия, в котором мы
выбираем сами, в котором жизнь наша подлинная, а не поддельная,
в котором мы имеем смелость смотреть на то, что вызывает тревогу,
и взаимодействовать с этим. Это состояние, возможность которого
всегда перед нами, но которое мы чаще всего пытаемся избежать.

Литература:

М.Хайдеггер. Бытие и время. Москва: Admarginem, 1997. С. 451.

М.Хайдеггер. Время и бытие. Москва: Республика, 1993. С. 447.

Р.Сафранский. Хайдеггер. Москва: Серебряные нити, 2002. С. 614 с.

В.Бимель. Мартин Хайдеггер сам о себе. Челябинск: Урал, 1998. С. 285.

С. Къеркегор. Страх и трепет. Москва: Терра, 1998.С.384.

С. Къеркегор. Несчастнейший.

П.Тиллих. Мужесто быть.

Дж. Бьюджентль. Наука быть живым. Москва: Класс, 2002.С.336.

Л. Бинсвангер. Бытие в мире. Москва: Ювента, 1999.С.300.

Обновлено 23.08.2009 02:06