russian lithuanian english
Home Журналы EXISTENTIA 2008.1.126-146 Основы
EXISTENTIA 2008.1.126-146 Основы PDF Печать E-mail
Автор: Редакция   
18.08.2009 15:10

ИСТИНА И ПСИХОТЕРАПИЯ


Римантас Кочюнас (Бирштонас, Литва)


Вопрос «Что такое истина?» является одним из главных во-
просов философии. Пространство поиска ответа – от античности
до современного постмодернизма.

Чем этот вопрос важен в контексте экзистенциальной терапии,
которую иногда называют формой философской практики? Его зна-
чимость прежде всего связана с исключительной важностью взаимо-
понимания терапевта и клиента в процессе совместной работы и
искренности в терапевтических отношениях. Здесь большой фило-
софский вопрос распадается на ряд конкретных вопросов. Могу ли я
верить рассказу клиента? Может ли он обманывать меня? Или себя?
Что он считает истинами своей жизни? Из каких своих истин исхожу
я как терапевт в попытках понять клиента? Как взаимодействуют
наши истины в процессе совместной работы? Является ли сама пси-
хотерапия занятием, предусматривающим открытие истин? Чего
или кого они касаются? Это далеко не все вопросы, возникающие в
повседневной практике и побудившие глубже задуматься об истине
в психотерапевтической практике. Одним из итогов поиска ответа
на них являются данные размышления.

Начнем с определения истины. В «Толковом словаре живого
великорусского языка» В. Даля истина определяется как «все, что
верно, подлинно, точно, справедливо, что есть». В разных других
словарях истину определяют как нечто фактически правильное, как
соответствующее реальности. Такого рода определения уже сами по
себе создают большое пространство для следующих вопросов: Что
такое «подлинность», «справедливость», «правильность»,
«реальность» и т.д.?

М. Хайдеггер (цит. по Е. van Deurzen, R.Kenward, 2005) ука-
зывал на греческие корни понятия «истина» – a-letheia (a (alfa) –
лишение, lethe – то, что скрыто). Истина, таким образом, может
быть раскрытием того, что скрыто (бытия по Хайдеггеру). Данное
понимание практически совпадает с одним из важнейших условий
и задач психотерапии. Для достижения психотерапевтических целей
необходима открытость клиента, а также открытость терапевта, ко-
торые вместе пытаются снимать занавесу с отдельных сторон жизни
и опыта клиента.

Но очень часто в повседневной жизни и в психотерапии мы
сталкиваемся с нежеланием открываться, с сопротивлением к раскры-
тию того, что считается личными сторонами жизни, люди нередко
предпочитают жить в «затемненном состоянии». Больше того, прак-
тически все люди достаточно часто не просто что-то скрывают, а об-
манывают – других и себя. Ложь в человеческих отношениях является
не менее естественной, чем желание «докопаться до истины», «уз-
нать истину». В нашем языке существуют даже такие понятия как
«целебная ложь», «ложь по необходимости», «вынужденная
ложь». Иногда ложь представляется одним из путей к покою и сча-
стью (можно вспомнить терапевтическую историю под названием
«Истина или счастье» в одной из книг Э. Спинелли (1997). Как пра-
вило, мы часто сталкиваемся с укоренившимся представлением об
истине как несомненной ценности, а ложь представляется как нечто
нежелательное, негативное, греховное. Взгляд философов на истину и
ложь намного более трезвый. Ф. Ницше в «Воле к власти» говорил,
что «нам необходимо лгать, чтобы выжить». Другой философ Г.
Штайнер (1998; цит. по O.Frawley, 2002) тоже рассуждает подобным
образом, утверждая, что с ранних дней человечества введение других
в заблуждение являлось защитным механизмом, помогало получать
преимущество над врагами, обмануть их. Ложь также помогает оправ-
даться посредством сочиняемых нами «историй». Ложь была и
является антропологической необходимостью.

Всегда ли осознаем, когда говорим правду или лжем? Можно
ли определить границу между истиной и ложью? Может ли истина
быть скрытой от сознательной части самости? Эти вопросы связаны
с другим очень важным для психотерапии вопросом: Какое отно-
шение между истиной и языком, которым пытаемся ее выразить?
Вспомним М. Хайдеггера, который говорил, что слова «откры-
вают» мир для нас, но они не могут отразить всего того, что перед
нами, буквально. Любые описания в словах отражают реальность
лишь частично, во фрагментированом виде. Рассказывая, мы всегда
что-то выбираем, что-то опускаем, что-то приукрашиваем или дра-
матизируем. Поэтому иногда говорят, что человек является суще-
ством, которому даны слова для мышления и язык – для сокрытия
своих мыслей.

Известный грузинский философ М.Мамардашвили (1997) об-
ратил внимание на близость истинного/ложного в словесном выра-
жении: «Вы, наверное, часто находились в ситуации, когда, в силу
какого-то сплетения обстоятельств, слово, которое у вас было на
губах, вы не произносили, потому что в то же самое мгновение, когда
вы хотели его сказать, чувствовали, что сказанное будет похоже на
ложь... Тот, кто врет, говорит те же слова, что и тот, кто говорит
правду. В словах правда не содержится... Предметы истины и лжи
одни и те же...»

Интересно ставит вопрос взаимоотношения истины и языка
(созвучно современным постмодернистским взглядам)
Ж.-П. Сартр (2002) в своем знаменитом экзистенциальном романе
«Тошнота». Он пишет: «... человек всегда является расказчиком
историй; он живет в окружении собственных и чужих историй; все,
что с ним случается, он видит через их призму; и он пытается про-
живать свою жизнь так, как будто он пересказывает ее. Но у вас есть
выбор: жить или пересказывать... Когда вы живете, ничего не
происходит». Комментируя данное разделение «жизни» и «пе-
ресказа», H.Goldenberg (1998) обращает внимание на то, что когда
начинаем обдумывать, отражать или просто идентифицировать
что-то произошедшее, мы уже находимся за пределами того мо-
мента жизни, которое пытаемся отразить и понять. В этом смысле
можно говорить, что фраза «когда вы живете, ничего не происхо-
дит» означает не то, что ничего не происходит в буквальном
смысле, а что с началом процесса рассуждения о происходящем со-
вершается сдвиг от чистой жизни к ее пересказу, процесс жизни
подменяется ее отражением.

Ж.-П. Сартр в упомянутом выше романе сомневается, что
могут существовать «истинные истории». Ведь любой наш рассказ,
отражающий индивидуальный опыт, всегда помещается в тот или
иной контекст, включающий разных Других, т.е. является контек-
стуальным и интерсубъективным. Человеческие возможности
объективно отражать реальность, делать обоснованные суждения о
ней всегда ограничены, так как человек является частью той самой
реальности; будучи «включенными» в мир, мы не можем мыслить
его отвлеченно, так как являемся обусловливаемыми им. Как тера-
певты, так и клиенты всегда являются частью более широкой «ис-
тории»; собственная «история» каждого изначально неразрывно
связана во времени с другими «историями» - рода, семьи, слож-
ной системы социальных и личных отношений. Это всегда накла-
дывает определенный отпечаток на видение и понимание
происходящего. Как говорил известный философ P.Ricoeur (цит. по
H.Goldenberg, 1998), «история предшествует мне и моим рефлек-
сиям; изначально я больше принадлежу истории, чем себе». Таким
образом, разнообразие субъективных контекстов и фундаменталь-
ное экзистенциальное условие взаимосвязанности всегда делает
условным истинность отражения реальности в целом и в процессе
психотерапии в частности. Когда поднимается вопрос об «истин-
ности чего-либо», вместе возникает и вопрос – «кому?», «для
кого?», «в каком контексте?».

H.Goldenberg (1998), завершая свою статью, пишет:
«Клиенты часто приходят в терапию за поиском истины. Поиск сам
по себе может быть весьма сложный. Еще они могут придерживаться
очень фиксированного варианта «истины». В любом случае, «ис-
тина» часто (если не всегда) является предметом обсуждения. Для
нас как для терапевтов нетрудно поддаваться желанию клиентов по-
лучить от нас ответы, а также нелегко отказаться от собственного
видения «истины». Поэтому терапевту и клиенту нетрудно всту-
пить в противоборство или прийти к негласному соглашению об ис-
тинности того или иного понимания, остановившись на более
«приемлемом» варианте истории. В этом мы сталкиваемся с су-
щественным вызовом как для себя, так и для наших клиентов, когда
воздерживаемся от попытки понимания путем «помещения» ис-
тории клиента в какие-то заранее установленные смысловые
рамки».

Вопрос «истин» в психотерапии, «правильности» тех или
иных представлений связан с теориями, которые лежат в основе
практической работы терапевов. Они и предназначены для того,
чтобы давать более или менее «истинные ответы» о психическом
строении человека, о структуре личности, о закономерностях пси-
хологического развития, о природе и особенностях проявления все-
возможных психологических трудностей, симптомов и расстройств,
о возможностях и путях достижения терапевтических изменений.
Хотя основные теории психотерапии по-разному отвечают на эти
вопросы, тем не менее, каждая из них отстаивает правильность
своего видения. Эти системы «истин» важны тем, что предостав-
ляют своим адептам чувство профессиональной безопасности и экс-
пертную уверенность.

А.Mahrer (2004) «теориям» психотерапии противопоставляет
«концептуальные модели полезности», которые понимаются как со-
вокупность условных соглашений, подчеркивающих полезность тех
или иных теоретических представлений для достижения конкретных
терапевтических целей. В них допускается возможность альтер-
нативных объяснений психических феноменов, а также подчеркива-
ется условная «истинность» любых объяснений. Если «теории»
претендуют предоставить ответы на возникающие вопросы, то «мо-
дели» служат лишь некими ориентирами в поиске истин, которые в
принципе не могут быть конечными и абсолютными.

К «теориям» прежде всего можно отнести когнитивно-по-
веденческие представления о психотерапевтической помощи. В дан-
ной парадигме наиболее выражена привязанность к социально или
культурально желаемому стандарту мышления и поведения, к кото-
рому терапевт подталкивает клиента. Целью, как правило, является
рациональное и адаптивное поведение, а терапевт выступает в ка-
честе «знающего», какие мысли и поступки «правильные», «ис-
тинные» для клиента. Показатели «истины» в данной парадигме
могут быть стандартизированы, по крайней мере, наблюдается
явное стремление к стандартизации не только психотерапевтиче-
ского процесса, но и оценки его результатов.

Опора на «систему истин» свойствена и психо-
аналитическим – психодинамическим концепциям, хотя в данном
случае очевидна и некоторая релятивность в отношении к «исти-
нам». Тем не менее, претензии на объяснение психической реаль-
ности человека в рамках структурных «теорий» личности,
предоставление статуса «истинности» разным гипотезам и пред-
положениям, касающимся психического развития и психологиче-
ского функционирования человека, явная переоценка
объяснительных возможностей интерпретаций как способа тера-
певтической работы позволяют отнести теории данной парадигмы
также к «теориям истин».

К концепциям, наиболее осторожно, даже скептически, от-
носящихся к возможности в работе опираться на заранее известные
«истины», подвергающим сомнению саму привязанность к исти-
нам, для всех одинаковых, можно отнести экзистенциальные пред-
ставления о психотерапии.

Основополагающим принципом экзистенциального мышле-
ния и экзистенциальной терапии, в частности, является утвержде-
ние датского мыслителя С. Къеркегора о субъективности истины.
Не может быть одной истины для всех, на любой истине всегда ле-
жит печать субъективности. Это, однако, не означает, что каждый
из нас обладает набором исключительно своих истин (в таком случае
возможность человеческого диалога стала бы сомнительной).
Субъективность истины означает, что каждый человек обладает не-
повторимым ответственным бытием, которое для него является ис-
тинным, так как другого бытия для него просто быть не может. По
мнению С. Къеркегора, истина – это не то, что ты знаешь, а то, кем
ты являешься. Очень похожий взгляд высказал русский философ на-
чала XX века И.Ильин, предлагая спрашивать «Не – что есть ис-
тина, а – кто есть истина». Истину невозможно знать – ты либо в
ней, либо вне нее. Поэтому истина может быть только субъектив-
ной, экзистенциальной, т.е. неотделимой от существования кон-
кретного человека.

М. Хайдеггер суть истинности видел в раскрытии Бытия и
связывал с подлинным, аутентичным способом существования.
Неистинность, в свою очередь, состоит в «затемненности» бытия
и погружает человека в неподлинное, неаутентичное существова-
ние. Важно отметить, что оба способа существования одинаково
значимы в своей неизбежности, т.е. невозможно жить только в ис-
тине. В своей работе «О сути истины» М. Хайдеггер писал, что рас-
крытие отдельных существ одновременно и неизбежно становится
сокрытием бытия в целом. Это обращает внимание на важность ува-
жительного отношения в процессе терапии к любому выбираемому
клиентом способу жизни, так как часто истина является либо услов-
ной, либо недоступной.

Суть экзистенциального взгляда на истину хорошо сформу-
лировал американский психотерапевт L.Farber (2000). Он цитирует
M.Бубера: «Истина принадлежит только Богу. Но существует че-
ловеческая истина». Что такое «человеческая истина»? L.Farber
отвечает двумя парадоксальными утверждениями: первое - Истина
существует; второе - Она для меня не достижима (она всегда
является тем, к чему я могу двигаться). Далее он продолжает:
«Можно говорить правдиво, но нельзя говорить, что ты провозг-
лашаешь истину. Когда я говорю «Я знаю истину» - это уже ко-
нечно, поэтому мертво».

С экзистенциальной точки зрения, истины постоянно ро-
ждаются и умирают в водовороте конкретной жизни, а, главное, не
являютя неизменными и конечными. Э. ван Дорзен (1998) писала,
что истина похожа на ребенка, который растет и меняется, все за-
ново расширяя и определяя себя во времени. Это показывает, какой
сложной и условной является человеческая реальность, и как уяз-
вимы мы в отношении истин об этой реальности. В одной лекции
Э. Спинелли задал вопрос: “Кто является истинным Эрнесто? Где
мое истинное Я?”. Ответом является нахождение множества разных
манифестаций своего Я, ни одну из которых нельзя назвать ложной,
все они в чем-то истинны.

В терапевтической работе нередко приходится сталкиваться с
клиентами, которые не хотят узнать что-то другое о себе, чем уже
знают, особенно если это угрожает их устоявшемуся видению себя.
Они настороженно относятся к попыткам терапевта показать те сто-
роны его самости, которые прятались от чужих глаз и от себя.
Клиентам иногда хочется сделать терапевта сторонником своих ил-
люзий, и они готовы спорить и сопротивляться, если терапевт под-
вергает сомнению их истинность. В подобных случаях есть риск для
терапевта поддержать иллюзорные искажения реальности и приду-
манные истины клиента, помочь ему утвердиться в одностороннем
видении своей жизненной ситуации и отношений с другими.

Также существует возможность избегания, сокрытия правды
клиентами из-за чрезмерной болезненности, большой травматиче-
ской силы отдельных событий жизни; в некоторые области жиз-
ненного опыта просто не хочется заглядывать. Здесь существует
риск для терапевта игнорировать скрытые истины жизни клиента в
желании предотвратить повторное переживание боли.

С экзистенциальной точки зрения, терапевт, с одной стороны,
постоянно подвергает сомнению истинность тех или иных пред-
ставлений клиента, обращая его внимание на те или иные аспекты
жизненных ситуаций, которые ускольнули от его внимания, с другой
стороны, терапевт отказывается от нередко приписываемой ему
клиентами роли «сверхвидящего», «знающего», способного
«объяснить». Со слов Э. Спинелли (2007), «терапевт – это тот че-
ловек, который говорит то, что думает, и делает то, что говорит».
Он последовательный и истинный «в себе», а не «для клиента».
Именно это помогает клиентам, опираясь на его последовательность
и правдивость, искать своей «правды жизни» в процессе психоте-
рапии.

Таким образом, в практике экзистенциальной терапии в фо-
кусе находится не «поиск истины» как таковой. Терапевт старается
соприкоснуться с рассказом клиента, с его «историей», отозваться
на субъективный опыт клиента, пытаясь удержать как можно более
широкую перспективу истины. Это делает терапевта стабильной точ-
кой опоры для клиента в совместном поиске порядка в его запутан-
ном мире. Терапевту прежде всего важно стараться понять, в чем
состоят истины клиента, что для него истинно. В одном описании
случая приходилось читать, что для терапевта неважно, существует
ли реально Дон Хуан; важно то, какой след оставляют книги Каста-
неды в «бытии-в-мире» клиента, т.е. важно стараться понять чело-
века, а не «объективность», «истинность» его представлений о
мире. Вместе с тем, не следовало бы забывать, что любое понимание
– это всегда неполное, неточное понимание, и это делает роль тера-
певта в исследовании жизни клиента еще более скромной.

Клиенты сами должны выбрать свое отношение к истинам в
своей жизни, как и пути к их поиску. Это очень сложный внутрен-
ний процесс. Как писал М.Мамардашвили (1997), «внутренняя раз-
ница между ложью и истиной, не существуя внешне... предоставлена
целиком какому-то особому внутреннему акту, который каждый со-
вершает на свой страх и риск». Каждый может вспомнить, как не-
редко бывает трудно найти слова, с помощью которых мог бы
описать, как чувствует себя, что происходит внутри него, и, главное,
что происходит, когда вдруг удается найти «то одно единственное
слово», отражающее истинное состояние, когда происходит
«встреча» переживания и слова. Мы переживаем вспышку вну-
тренней истины, иногда сразу порождающую внутреннее измене-
ние – состояния, видения, понимания; это ощущается даже на фи-
зическом уровне.

Если терапевт и клиент могут принять идею Ж.-П. Сартра,
что «нет истинных историй», это может позволить отказаться от
поиска «объективных» истин. Ведь наше понимание себя и клиен-
тов всегда есть и будет неполным, неточным из-за множества кон-
текстов, которые непросто учитывать, из-за нашей неизбежной
субъективности. Когда, не соглашаясь с «правдами» (выражение
одной клиентки) клиента, вместе с тем можем принять и уважать его
выбор видеть вещи, ситуации такими, какими ему хочется их видеть,
мы оставляем возможность оставаться партнерами в дальнейшем
поиске точек соприкосновения наших «истин».

Литература:

E. van Deurzen (1998) Paradox and Passion in Psychotherapy. Chichester: Wiley
and Sons.

E. van Deurzen, R.Kenward (2005) Dictionary of Existential Psychotherapy and
Counselling. London: Sage.

L.Farber (2000) The Ways of the Will: Selected Essays. N.Y.: Basic Books.

O.Frawley (2002) Language, truth and lies and existential therapy.// Existential
Analysis, 13.2, p. 284-296.

H.Goldenberg (1998) Fact or fiction?: the relationship of “fact” and “narrative”. //
Journal of the Society for Existential Analysis, 9.2, p. 71-83.

A.Mahrer (2004) Theories of Truth, Models of Usefulness: Towards a Revolution
in the Field of Psychotherapy. London: Whurr Publishers.

J.-P.Sartre (2002) Šleikštulys. Vilnius: Vaga.

E.Spinelli (2007) Practising Existential Therapy: The Relational World. London:
Sage.

E.Spinelli (1997) Tales of Un-Knowing: Therapeutic Encounter from Existential
Perspective. London: Dukworth.

В.И.Даль (2003) Толковый словарь живого великорусского языка (в 4-х томах).
Москва: Астрель-АСТ.

М.Мамардашвили (1997) Психологическая топология пути: М.Пруст «В
поисках утраченного времени». С.-Петербург: Из-во Русского Христианского
гуманитарного института.

 

ДИАГНОСТИКА ЛИЧНОСТИ И ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОЕ ПОНИМАНИЕ КЛИЕНТА


Гинта Ратниеце (Латвия)


“...как быстро бледнеют наши самые элегантные
и удовлетворяющие нас формулировки
рядом с тайной, какой является человеческая природа”
Нэнси Мак-Вильямс


Когда я готовила выступление по данной теме на V конферен-
цию “Экзистенциальное измерение в консультировании и психоте-
рапии”, у меня было чувство, что мне надо защищать или даже
доказывать необходимость диагностики в экзистенциальной пси-
хотерапии. Предполагаю, что речь идёт о разном восприятии, мыш-
лении, проживании и языке, которые используются в разных
подходах в психотерапии.

Мой профессиональный путь характерен тем, что я училась
нескольким направлениям в психотерапии и работаю эклектически,
используя то, что в данный момент кажется мне более уместным.
Меня всегда удивляли дискуссии о неразрешимых противоречиях и
установках разных школ психотерапии, так как во мне хорошо ужи-
ваются разные представления о человеческой душе и способах по-
мощи ей.

Диагностика является таким вопросом, который отличает эк-
зистенциальное направление от других, в которых, может быть, как
раз диагностика личности клиента стоит в основе понимания
клиента и выбора способов работы.

Для разминки представлю Вам небольшое задание.

Кто из известных психотерапевтов мог бы сказать следующие
изречения?

* Невроз – это неспособность переносить неопределенность.

* Любовь и работа –
вот краеугольные камни нашей человечности.

* Отношения психоаналитика и анализируемого основаны
на любви к истине, то есть на признании реальности.

* Быть абсолютно честным с самим собой –
хорошее упражнение.

* Большинство людей в действительности не хотят свободы,
потому что она предполагает ответственность,
а ответственность большинство людей страшит.

Кажется, довольно современно и экзистенциально, не так ли?
Но это сказал никто другой как Зигмунд Фрейд много лет назад.

Если задуматься, все направления изучают одно – психику че-
ловека, которую я представляю визуально как сложный, многомер-
ный объект, который выглядит с разных перспектив по - разному,
но часть которого остается непостигаемой.

Как Вы знаете из математики или можете представить себе,
что описание зависит от системы координат или аксиоматической
системы, которую необходимо выбрать. Так, при сравнении разных
подходов в психотерапии, отличается угол зрения и язык, которым
описывают психическую/душевную жизнь. В результате чего мы
часто наблюдаем как бы совсем разные феномены, говоря об одном
и том же.

Экзистенциальной психотерапии не характерно диагности-
ровать личность клиента и, как Римас Кочюнас пишет в своей статье
“Контуры экзистенциальной психотерапии” (2007), “экзистен-
циальная психология не предлагает своей теории личности, а в те-
рапии не опирается ни на какую другую структурную теорию лич-
ности”.

Я постараюсь показать, что и для экзистенциального психо-
терапевта полезно знать некоторые положения диагностики и то,
что психоаналитическое, психодинамическое и экзистенциальное
видение так уж далеко друг от друга находятся по части диагно-
стики и, скорее всего, взаимно могут дополнить друг друга.

В своих размышлениях буду двигаться от одной полярности
к другой, показывая, с одной стороны, экзистенциальность видения
моих любимых авторов по психоаналитической диагностике, на-
пример, Отто Кернберга и Нэнси Мак-Вильямс, а с другой стороны,
необходимость диагностических ориентиров в экзистенциальной
психотерапии.

Вспомним высказывание Ролло Мея, которое Римас Кочюнас
цитирует в выше упомянутой статье: “Экзистенциальная психоло-
гия не стремится быть новой школой и не является направленной
против других школ, не стремится создавать новые способы тера-
пии и не является настроенной против других способов. Она стре-
мится к анализу структуры человеческой экзистенции” (Кочюнас,
2007). Если говорить о диагностике личности, в современном по-
нимании предполагается два измерения – уровень организации пси-
хики (невротический, пограничный или психотический) и характер,
например, депрессивный, обсессивно-компульсивный и т.д.

Для определения, что же такое характер человека, то, что
пишет Марк Бурно, созвучно с моими представлениями: “Харак-
тер данного человека – это, по-моему, его более или менее стойкая
душевная человеческая природа в своей особенности – неповтори-
мости, развивающаяся с младенчества по законам Природы, среди
других людей, животных, растений, минералов, в глубинном взаи-
модействии со всем этим. Таким образом, характер конкретного че-
ловека есть его душевно-телесная индивидуальность. Каждый из нас
уникален душой и телом – не было телесно и духовно меня до меня
и не будет меня после меня. Будут только похожие на меня, как были
они до меня. Похожие, но не в точности, как не будет и не было ни-
когда такого же в точности желтого, засушенного листика березы,
что лежит под стеклом на моем письменном столе. Но, как суще-
ствуют уникальные, каждый по себе, листья березы, и листья липы,
и листья осины, и еще другие, объединенные общими свойствами,
так существуют и определенные характеры, объединяющие непов-
торимых людей по общим свойствам в какую-то группу-характер”
(Бурно, 2005).

Психоаналитические авторы, которые пишут о диагностике,
приводят аргументы в пользу диагностики личности клиента, а
также обсуждают спорные вопросы и недостатки этого процесса.
Меня всегда приятно поражает способ описания принципов диаг-
ностирования разных характеров Нэнси Мак-Вильямс: “...как под-
ходить к людям, сохраняя при этом новизну взгляда, уважение к
уникальности каждого человека, как уходить от формул... как ста-
вить диагноз, используя не только свои умственные, но и эстетиче-
ские, эмоциональные, интуитивные и чувственные способности”
(Мак-Вильямс, 2007).

Она, как и другие работающие с помощью диагностики, го-
ворит о тех ограничениях, которые создаются исторически, даже в
повседневном её использовании: “Каковыми бы ни оказались под-
линные намерения людей, создававших какие-то специфические
психологические термины и обозначения для определенных со-
стояний, эти термины все время получали негативное дополни-
тельное значение. Язык, предназначенный для того, чтобы служить
просто средством описания — фактически, чтобы заменить преж-
ние нагруженные смыслом слова, — приобретает оценочный отте-
нок и при использовании непрофессионалами имеет
“патологизирующий” смысл. Некоторые темы неизбежно возму-
щают спокойствие людей, и как бы осторожно мы бы ни пытались
говорить о них на языке, не содержащем оценки, слова, которые мы
для этого используем, с годами приобретают некоторый уничижи-
тельный оттенок... Парадоксально, но другим бременем для репу-
тации психоанализа оказалась его привлекательность. По мере того,
как его концепции получали распространение, они приобретали не
только осуждающее, но также и упрощенное значение” (Мак-Виль-
ямс, 2007).
Почти все, что можно сказать об индивидуальных паттернах
характера и об индивидуальных значениях, даже в контексте при-
нятия основного психоаналитического подхода, является спорным.
Многие концепции, центральные в аналитическом мышлении, не
только не могут быть систематически экспериментально изучены и
оценены, но в силу внутренней своей природы настолько сопроти-
вляются конкретному приложению и использованию, что трудно
даже представить, как они могли бы быть эмпирически проверены
(Мак-Вильямс, 2007).

Несмотря на эти и другие ограничения и сомнения, если ра-
зумно пользоваться диагностикой, это помогает использовать диаг-
ноз для планирования лечения, делать некоторые прогнозы,
например, о длительности терапевтического процесса и его резуль-
татов, защищает интересы пациентов. Тщательная диагностическая
оценка уменьшает вероятность того, что человек потратит годы на
отношения с профессионалом, от которого он не получает ничего
или почти ничего.

Диагноз может помочь терапевту и в эмпатии своему па-
циенту. Иногда упрощенно, особенно молодые коллеги, считают,
что эмпатия - это безусловное принятие и “мягкое” сопереживание
страданиям клиента. Но термин “эмпатия,” в его буквальном значе-
нии, указывает на способность эмоционально воспринять душевное
состояние клиента (Мак-Вильямс, 2007). Часто можно встретить си-
туации, когда психотерапевты теряются и обвиняют себя “в неспо-
собности сопереживать” в тех случаях, когда они испытывают по
отношению к клиенту враждебное чувство или испуг. Аффекты
людей, проходящих психотерапию, могут быть отрицательными, и
это вызывает в терапевте что угодно, кроме теплой ответной реак-
ции. И, как предупреждает Отто Кернберг, в ситуациях, когда тера-
певт встречается с тяжелой патологией, отношения между клиентом
и терапевтом (перенос) бывают насыщены примитивной агрес-
сией… (Кернберг, 2000).

Как отмечает Мак-Вильямс, “среди профессиональных труд-
ностей в деле психотерапевтической помощи можно назвать разо-
чарование в результатах, беспокойство по поводу неудач и
кратковременный упадок сил. Эти процессы сильно ускоряются не-
реалистическими ожиданиями. Деморализованность терапевта и
его эмоциональная отчужденность имеют далеко идущие послед-
ствия не только для него самого, но и для его пациентов, которые
находятся в зависимости от него” (Мак-Вильямс, 2007).

Сами специалисты по диагностике признают, что одна из при-
чин того, почему психодиагностика пользуется такой дурной репу-
тацией, состоит в том, что она проводится очень плохо: людям
просто приклеивают ярлык, основываясь лишь на внешней стороне
жалобы пациента. А с другой стороны, недоверие терапевтов к диаг-
ностике лежит в боязни неправильного диагноза. К счастью, перво-
начальный диагноз не должен быть “правильным” для того, чтобы
реализовать многие преимущества диагностики. В долгосрочной
терапии значение тщательной диагностики будет наибольшим в двух
случаях: в начале лечения и в периоды кризисов или застоев, когда
переосмысление структуры личности пациента может явиться клю-
чом к эффективной смене хода терапии. Как только терапевт начи-
нает “чувствовать” своего пациента, стремление мыслить
диагностически должно отходить на второй план. Терапевт, обес-
покоенный лишь тем, как бы дать правильное диагностическое
определение своему пациенту, будет перегружать терапевтические
отношения атмосферой ненужного интеллектуализирования.
Оценка структуры личности всегда временна и не окончательна, од-
нако постоянная готовность пересмотреть первоначальный диагноз
в свете новых фактов является частью оптимальной терапии. В ходе
лечения любого отдельного человеческого существа чрезмерная
упрощенность, присущая нашим диагностическим категориям, вы-
ступает наружу с пугающей ясностью. Люди намного сложнее, чем
это допускают наши диагностические категории (Мак-Вильямс,
2007).

В процессе оценивания мной моих клиентов в терапевтиче-
ском процессе и часто в супервизиях я вспоминаю и повторяю одно
предложение, прочитанное в книге Мак-Вильямс: “когда диагно-
стическое заключение только еще больше затемняет, чем прояс-
няет положение дел, терапевту следует отбросить его и
полагаться на здравый смысл и на чувство меры, подобно тому,
как потерявшийся моряк отбрасывает бесполезную навига-
ционную карту и ведет корабль по нескольким знакомым звез-
дам”.


В диагностике личности есть две различных и взаимо-
действующих друг с другом плоскости, или два измерения. Во-пер-
вых, организация уровня психики (“нормальный”, невротический,
пограничный, психотический уровень), и, во-вторых, защитный
стиль внутри этого уровня. Первое измерение отражает уровень ин-
дивидуации пациента, или степень его патологии, второе - обозна-
чает тип характера человека (параноидный, депрессивный,
шизоидный и так далее).

Я хочу больше внимания уделить уровням организации лич-
ности. Различие между невротическим, пограничным и психотиче-
ским уровнями организации характера можно наблюдать в
нескольких аспектах:

- предпочитаемые психологические защиты,
- уровень интеграции идентичности,
- адекватность тестирования реальности,
- способность наблюдать/рефлексировать свою патологию,
- природа основных конфликтов и
- особенности переноса и контрпереноса.

Самое значимое различие между уровнями личности опреде-
ляет Эго, его развитие и сила. Важно, что действительно суще-
ствуют солидные клинические и эмпирические данные (L.Silver-
man, Lachmann & Milich, 1982; Мак-Вильямс, 2007), свидетель-
ствующие в пользу наличия связи между уровнем развития Эго и
различением “Я — другие”, с одной стороны, и здоровьем или пато-
логией организации личности, с другой.

Эго – способность человека осознавать, часть психики, ко-
торая воплощает в себе сознание - играет важную роль в восприя-
тии и адаптации к реальности. Сильное Эго подразумевает
способность человека к восприятию реальности, даже когда она
чрезвычайно неприятна, не отрицая ее. Слабое, неразвитое Эго –
наоборот. То есть вопрос определения силы Эго клиента касается
его способности воспринимать реальность, себя и других, а так же
способов реагирования в фрустрирующих ситуациях.

И в экзистенциальной психотерапии важно определить это,
понять, насколько клиент способен воспринимать и принять реаль-
ность и другого, быть в контакте, быть способным изучать свой жиз-
ненный мир, каковы его возможности и ограничения. Мне кажется,
это должно повлиять на стиль терапевта, его ожидания и способы
работы. Невнимание к этим ограничениям клиента создает самые
большие трудности, особенно у начинающих психотерапевтов. При-
веду пример из супервизии, который представляет именно такую
ситуацию.

К начинающему психотерапевту пришла молодая 23- летняя
женщина, а после третьей встречи пропала. Терапевт пришел на су-
первизию, переполненный эмоциями, утверждая, что ничего не по-
нимает. После встреч с данной клиенткой у терапевта была сильная
тревога, острое чувство вины, неуверенность в своих действиях,
сильные сомнения в своей профессиональной пригодности. Тера-
певт описал клиентку и их контакт на первой встрече следующем
образом: у неё временами был несфокусированный взгляд, было
трудно создать даже зрительный контакт. Она говорила очень мед-
ленно, с большими паузами. Если терапевтом задавался вопрос, то
клиентка как бы входила в себя, глаза опускала и была длительная
пауза, даже до десяти минут. При этом тревога терапевта сильно воз-
растала, и он просил клиентку посмотреть на него. На вторую сес-
сию клиентка пришла совсем другой. Она была болтлива,
рассказывала свою историю. У неё был предыдущий опыт психоте-
рапии длиной в два года, но, увы, её предыдущая психотерапевт за-
беременела и перестала на время практиковать. Следующую встречу
клиентка перенесла, и когда пришла, говорила, что у неё была тяжё-
лая неделя, она была у врача-гематолога. Терапевт спросил: “Какая
у Тебя была необходимость идти к гематологу?”. В ответ клиентка
замолчала до конца встречи. Завершилась эта встреча тем, что тера-
певт сказал: “Я не знаю, что с Тобой происходит, я не могу Тебя под-
держать и помочь, если я Тебя не понимаю”. После этого клиентка
ушла и на следующую сессию не пришла.

Я не буду подробно разбирать этот случай, но явно видно, что
организация психики клиентки психотического уровня или погра-
ничного, близкого психотическому. Диагностирование этой осо-
бенности клиентки подразумевает совсем другие способы
коммуникации и ожидания терапевта. Это требует от терапевта
больше отражения, а не задавания конкретных вопросов, которые
могут восприниматься ею как враждебные или даже агрессивные,
необходимо намного больше поддержки чем конфронтации, больше
(со)держать (holding, containing) процесс, чем руководить им.

О. Кернберг писал, что, когда психотерапевт встречается с тя-
желыми нарушениями психики, то есть, чем ниже уровень органи-
зации характера, слабее Эго, тем больше подвергнута опасности
самая хрупкая часть терапевта – его творческие способности в те-
рапевтическом процессе. Как, увы, это и произошло в даннном слу-
чае.

Если возвращаться к пониманию характера человека, то я его
понимаю как совокупность или отпечаток всего прошлого человека,
всех важных взаимоотношений, которые он проживал, какой у него
опыт отношений с другими и с миром – то, что он сохраняет и несёт
в себе до сегодняшнего дня. То есть характер отражает весь опыт че-
ловека, и в этом смысле у меня нет внутреннего расхождения с эк-
зистенциальным определением человека как бытия-в-мире. Харак-
тер – это способ бытия-в-мире.

Смотря с аналитической точки зрения, внутреннюю струк-
туру личности - Эго, Супер-Эго – создают интроецированные от-
ношения с важными людьми, то есть внутреннее их отражение, и,
если мы говорим про личность и диагностику психической струк-
туры, речь всё равно идёт о взаимосвязанности c другими людьми и
с миром.

Если идти без этих знаний в терапевтическом процессе – это
как идти без карты. Конечно, если погода ясная, местность легко
просматривается или даже знакомая, мы можем двигаться без карты
и можем сопровождать своего попутчика/ клиента очень даже
успешно. Но если становится темно и возникают неожиданные об-
рывы, горы, буйные реки, и мы идём с кем-то по этим местностям,
и у нас нет карты и ориентиров, по которым идти, тогда мы подвер-
гаем опасностям и себя и другого. А что, если мы попадём в джун-
гли? Или в ледники? Как мы можем ориентироваться в этом? Если
двигаться по такой сложной местности, я предпочитаю иметь карту,
то есть знания других, до меня изучивших и описавших эту мест-
ность.

Я лично не поддерживаю ни одну крайность – ни того, чтобы
идти, только смотря в карту, - тогда не увидеть красоту пейзажа во-
круг, не пережить путешествие. Но, с другой стороны, я и не сто-
ронник того, чтобы только увлекаться переживанием, и в трудной
ситуации, блуждая, игнорировать любые подсказки и указания на-
правления, которые можно увидеть, найти, спросить. А думать, что
я сама со всем справлюсь в любой ситуации, может быть слишком
рискованно.

Конечно, такая позиция приводит нас к тому, чтобы искать
равновесие между знаниями и живым переживанием, неопреде-
лённостью, творчеством. Знания универсальны в каком-то смысле,
но каждая встреча, человек, переживание – уникальны. Но отме-
няет ли знание живое переживание? Думаю, что нет. Несмотря ни
на какие знания о характере клиента, о развитии терапевтического
процесса, в каждой встрече я переживаю и незнание, и сомнение,
так как нахожусь в живом, общем поиске того уникального пути,
который мы преодолеваем вместе с клиентом. Хорошо, что есть пу-
теводители, но дорогу проходить всё равно приходится своими но-
гами.

Литература:

Бурно М.Е. О характерах людей. М.: Академический Проект, 2005.

Кернберг О. Тяжелые личностные расстройства. Стратегии психотерапии.
М.: Класс, 2000.

Кочюнас Р. Контуры экзистенциальной психотерапии//Экзистенциальная
традиция: философия, психология, психотерапия. 2007. №2.

Мак-Вильямс, Н. Психоаналитическая диагностика. Понимание структуры
личности в клиническом процессе. M.: Класс, 2007.
 

Обновлено 23.08.2009 00:39