russian lithuanian english
Home Журналы EXISTENTIA 2008.1.147-181 Подарки жизни
EXISTENTIA 2008.1.147-181 Подарки жизни PDF Печать E-mail
Автор: Редакция   
18.08.2009 15:28

MEMENTO MORI: КОНЕЧНОСТЬ В ЖИЗНИ И В ПСИХОТЕРАПИИ


Анжелика Мунасипова (Россия)


Memento Mori
(помни о смерти)


Сколько веревочке не виться,
конец все равно будет


Время не проходит. Время стоит.
Проходите вы.


Конечность. Когда я произношу это слово, во мне возникает
состояние легкой протяжной звенящей грусти, соседствующее с
ощущением неизбежности и неизведанности… Состояние
конечности, переживание конечности, ощущение конечности (так я
писала в конце ноября 2007 года, готовясь к очередной сессии и
пытаясь найти, как же откликается во мне это слово, это
переживание…).

…Снежная лавина, смерч, обрушение, крушение, разрушение
– такие сравнения приходили ко мне, когда я продолжала писать в
январе. 8 января ушел из жизни мой папа (продолжаю писать уже в
середине февраля, сегодня вторник, а в субботу – 40 дней…). Есть
большое желание переписать все, не перечитывая, кажется, что все,
что я написала – искусственно и мертво. В голову часто приходит
фраза, услышанная мной от близкой подруги: «теряя, мы
приобретаем». Сейчас я больше знаю, что я потеряла, хотя начинаю
четче осознавать и приобретения.

И, наверное, все, что я могу сделать в этой работе – это по-
делиться своими размышлениями и, по возможности,
переживаниями, касающимися этой огромной и в то же время такой
конкретной и значимой для каждого из нас темы.

Когда я была ребенком, я каждое лето жила у своей бабушки
в маленькой деревне в Смоленской области. Именно там я впервые
увидела похороны, к детям во время таких событий относились
очень терпимо, взрослые брали нас на поминки со строгим
требованием вести себя тихо. Я не понимала, почему люди плачут,
зачем они одеваются в черное, почему нужно вести себя тихо. Но
тогда поразило и запомнилось то, что все шли «помогать»
(отрывочно запомнились слова «обмывать», «обряжать»,
«отпевать»).

Чувства горя и утраты, какой-то очень острой
несправедливости в связи со смертью впервые отозвались во мне
уже в подростковом возрасте, когда соседка по дому хоронила своего
молодого сына. Это была очень тихая, положительная,
интеллигентная семья, и тогда впервые во мне возник вопрос «за
что?». Естественно, я не нашла на него ответа.

Первое сильное переживание возможности моей собственной
конечности пришло ко мне в возрасте 17-18 лет, когда я работала
санитаркой операционного блока и реанимации. Тогда я впервые
увидела смерть близко и очень реально. Когда я стала делиться этим
с друзьями, родными, оказалось, что всех так или иначе волнует тема
смерти, каждый говорил о том, что (как он считает) будет с нами
«после». Большим утешением звучала тема «души в граммах»,
света в конце тоннеля, переживание счастья. Были в то время еще два
достаточно сильных переживания. Меня периодически охватывали
ужас, боль и непонимание того, зачем люди тратят себя на конфликты
друг с другом, на всякие плохие поступки, не берегут друг друга,
обижаются, если ВСЕ знают, что они смертны и, как сказал
М.А. Булгаков, «как правило, внезапно смертны». Второе
переживание можно назвать откровением, и пришло оно благодаря
статье в приложении к журналу «Здоровье», которая называлась
«Смерть или успение?». Автор статьи говорил о том, что через
принятие факта неизбежности своей смерти можно воспринимать
смерть как благо, как некую ступень «дальше», как возможность
более близкого общения с любимыми, как возможность показать
достойный пример последнего отрезка жизни при знании о том, что
смерть близка.

Работая с этой темой сейчас, я вдруг увидела, что тема смерти
и умирания довольно часто звучит в моей профессиональной
жизни. Обучаясь на старших курсах мединститута, я какое-то время
работала волонтером в ярославском Хосписе, а также по роду своей
последующей врачебной работы я периодически имела дело с
уходящими пациентами. Одни уходили внезапно (когда болезнь
неожиданно утяжелялась), другие – «ожидаемо» (если это слово
уместно). Вторых можно было условно поделить на две категории:
те, кто не знали, что они «уходящие», и те, кто знали о себе эту
правду. Тех, знающих, тоже можно было условно поделить на
отрицающих данную правду и принимающих ее (в основном, это
онкологические пациенты). Последние всегда с благодарностью
воспринимали, когда в беседе поднималась тема смерти. Они были
рады высказать страх, страх за себя, за близких, которые
«останутся», грусть и другие тяжелые чувства. «Отрицающие» -
всегда вставали в штыки, наотрез отказываясь говорить об этом.

Но и те, и другие были похожи в одном: ни один из них вдруг
не стал переживать жизнь, «благодаря» знанию о скором уходе, более
осознанно, ярко, вкусно… Описания этих переживаний, изменение
восприятия жизни в сторону более полного её проживания я
встречала до сих пор только в книгах о сильно продвинутых в этих
вопросах людях. Значительно больше я встречала размышлений на
тему конечности, на тему более полного восприятия жизни, среди
людей, которые были рядом с уходящими, или которые, в силу каких-
то своих духовных исканий, сами активно пытались помнить и знать
о своей конечности и через это знание вносить изменения в свою
жизнь.

Я хочу привести здесь слова Стивена Левина из его книги
«Кто умирает?», благодаря которым я более смело, чем могла бы,
находилась рядом с умирающими: «Когда вы работаете с серьезно
больными людьми, важно помнить, что не «вы» делаете все это.
Все, что вам нужно сделать – это перестать мешать, чтобы в нужный
момент мог проявиться нужный ответ. Вам не нужно спасать никого,
кроме себя самого. Работа с умирающими – это работа над собой.
Одна из ловушек этой работы, если вы думаете о ней, как о
«помощи», - это тенденция проектировать свою смерть на другого
человека. Но никто не может умереть за вас вашей смертью.
Возможно, вы желаете умереть в окружении ангелов, под звуки труб,
выйдя из тела вместе с выдыхаемым воздухом. Но это лишь ваша
фантазия. Вы не можете заставить другого умереть вашей смертью.
Когда придет ваше время, вы сможете реализовать свою фантазию,
если вы готовились к этому в течение жизни. То отношение к
умиранию, которое есть у вас сейчас, будет с вами, когда придет ваш
последний миг. Но вы имеете дело с драмой другого человека. Вы
пришли к нему не для того, чтобы спасти его. Вы пришли к нему,
чтобы быть открытым пространством, в котором он может делать
все, что ему нужно, и вы никоим образом не должны навязывать ему
направление его раскрытия...»

Возвращаясь к воспоминаниям о своей практике в так
называемой большой психиатрии, хочу поделиться еще одним
значимым для меня переживанием, которое я обозначу как глубокое
и важное потрясение. Оно связано с третьей большой категорией
пациентов, состояние которых тоже имеет отношение к
Конечности. Так называемые ослабоумевшие больные. Личность,
которой этот человек являлся в «той» жизни, интеллект, юмор,
способность полноценно общаться, делиться чувствами,
воспоминаниями, роли, которые были в общем-то важными (мать,
жена, профессионал своего дела) – все это полностью отсутствует в
этих пациентах. Потряс меня тот факт, что все вышеперечисленное
тоже очень конкретно конечно и может закончиться еще при жизни
человека. Учителя, врачи, научные деятели – все эти слова
превращаются в мыльные пузыри, когда сталкиваешься с этими
людьми. Возникает масса вопросов, на которые нет ответа: зачем
было это все? Какой смысл в нашей интеллектуальной
деятельности? Кому она нужна, кто о ней помнит? Утешают другие
примеры (не знаю, может, это всего лишь совпадение или мой
субъективный взгляд). Люди, которые измеряли жизнь, отношения,
горе, радость, утраты, приобретения не столько интеллектуальными,
сколько более глубокими духовными категориями, жили сердцем, а
не одним умом. Я имею в виду простую незатейливую заботу,
умение делать с любовью свой простой труд, юмор, мужество,
верность. В старости именно они становятся мудрыми, любящими,
терпеливыми носителями того опыта, которого хочется, до которого
есть здоровая жадность.

Как я сейчас понимаю Конечность?

Невозможно выделить из нашего тела молекулы белка или
воды, хотя мы прекрасно знаем, что и то, и другое является
неотъемлемой его составляющей, активно участвующей в обмене
веществ, в построении и жизни человеческого организма. Для меня
присутствие конечности в нашей жизни сравнимо с этим примером.

«Жизнь и смерть взаимозависимы; они существуют одно-
временно, а не последовательно; смерть, непрерывно проникая в
пределы жизни, оказывает огромное воздействие на наш опыт и
поведение». (Ялом И., «Экзистенциальная психотерапия»)

Если задуматься, конечность постоянно напоминает о себе.
«Смерть стоит за судьбой и ее случайностями…во всякий
момент существования. Небытие вездесуще, оно порождает тревогу
даже там, где непосредственная угроза смерти отсутствует. Небытие
стоит за нашим опытом, в котором мы постигаем, что мы, как и все
сущее, влекомы из прошлого в будущее, и всякий момент времени
исчезает навеки. Небытие стоит за ненадежностью и
бесприютностью нашего социального и индивидуального су-
ществования. Небытие стоит за теми ударами, которые слабость,
болезни и несчастные случаи наносят по нашей телесной и
душевной силе бытия» (Тиллих П., «Мужество быть»).

Конечность нашего безопасного пребывания в материнской
утробе, конечность вдоха и выдоха, встреч, расставаний. В
обыденной жизни – конец песни, конец разговора, встречи,
окончание консультации, рабочего дня, отпуска и так далее…
Хотелось бы сказать красивые слова, что именно благодаря
присутствию конечности в нашем существовании, оно становится
так полно переживаемым. Но я считаю, что в действительности эта
фраза часто не более чем красивый штамп, потому что теоретически,
формально, о присутствии конечности в нашем существовании
известно всем, но Значение, Вес, Ценность этой фразы звучат только
тогда, когда она превращается в пережитый опыт. И, наверное, по
большому счету, неважно, каков был этот опыт: мистический,
реальный, была ли это какая-то собственная жизненная катастрофа
или потрясший до глубины души пример другого человека, - важны
изменения, которые этот опыт вносит в наше глубокое и внутреннее.
Это изменения, после которых неповторимость, любовь,
ответственность, выбор и свобода, возможности и ограничения –
все наши любимые экзистенциальные данности приобретают иную
окраску и становятся очень живыми.

«Подвергнуться опыту чего-то – будь то вещь, человек, Бог –
означает, что это что-то приключается с нами, потрясает нас,
овладевает нами, подавляет нас и изменяет нас. Когда мы говорим о
подвергнутости опыту, мы имеем в виду, что сам опыт не является
чем-то, что производим мы сами, подвергнуться здесь означает,
скорее, вынести его, выстрадать его, принять его, когда он потрясает
нас, и подчиниться ему» (М.Хайдеггер).

В жизни и в терапии конечность, как правило, бывает связана
с переживанием страдания, когда клиенты обращаются за помощью
в ситуациях расставания, утраты, болезни, меняющей уклад жизни,
а зачастую и весь ее дальнейший ход. В подобных случаях люди, как
правило, больше всего страдают от того, что закончилось что-то, что
было близким, родным. Казалось, что оно должно быть всегда, как
нечто привычное: отношения, сложившаяся определенным образом
жизнь, построенные планы… Именно в подобных случаях
происходит то, что мы называем иногда прикосновением к жизни,
иногда – столкновением с ней. И именно в подобных случаях
жизненно важно найти в себе силы и время для того, чтобы не
спешить, искренне погоревать, по-настоящему, глубоко
попрощаться с тем, что уходит из нашей жизни («…принять его,
когда он потрясает нас и подчиниться ему»). Расставляются точки,
пересматриваются приоритеты, ярче и конкретнее становятся свои
собственные ценности. Освобождается место для создания Нового
в жизни, и если все это происходит осознанно, в жизнь приходят
такие понятия как аутентичность, искренность, а с ними снова
соседствуют наши любимые экзистенции - «ответственность»,
«выбор», «свобода».

Возвращаясь к вышесказанному, нужно заметить, что, к
сожалению, обычно распространено понимание конечности именно
в негативном контексте. К примеру, когда заканчивается тяжелая
болезнь, мы испытываем облегчение, радость. Однако в этой
ситуации как-то острее переживаем состояние не «конечности»
болезни, а «начало» выздоровления, хотя, на мой взгляд, было бы
продуктивнее наоборот, что позволяло бы более осознанно делать
новые шаги в новом периоде жизни, потому как если задуматься,
конечность почти всегда связана с выводами, подведением итогов,
проще говоря, с обучением, а в некоторых ситуациях и с
профилактикой (не наступить на «любимые» грабли).

В своей психиатрической практике я встречала в большинстве
случаев именно второй вариант окончания болезни, когда о ней
пытались «скорее забыть». Пациенты отказывались подробно
разбирать бывшее болезненное состояние, и, как правило, все
врачебные рекомендации выслушивались формально,
соответственно, не выполнялись, и в итоге через некоторое время
эти пациенты вновь оказывались в психиатрическом отделении. Но
если все же удавалось побудить пациента «оглянуться» на
закончившуюся болезнь, то, во-первых, человек, «оглядываясь», уже
дистанцировался от болезни, что само по себе давало силу и
настроенность на заботу о своем здоровье в будущем. Во-вторых, он
извлекал из этого горького опыта достаточно много уроков, начиная
с «самообразовательных» и заканчивая наблюдением за
пациентами с более тяжелыми состояниями, заботой о других,
умением «быть» в тяжелых условиях психиатрического отделения.

Осмелюсь сказать, продолжая рассматривать эту тему, что в
ситуациях ухода в мир иной значимых для нас людей, мы сначала (а
зачастую, и еще долго потом) почти всегда за своей погруженностью
в тяжелые чувства не видим всего спектра возможностей, которые
открывают нам подобные события.

Именно в таком состоянии я была, когда пыталась продолжать
эту работу в феврале, через месяц после внезапного папиного ухода,
когда говорила о том, что больше знаю, ЧТО потеряла, чем ЧТО
приобрела. Сейчас, с течением времени, я начинаю осознавать то,
чем обогатила меня эта утрата, и я уверена, что буду и дальше делать
некие внутренние открытия, что это только начало. Одно из
довольно значимых для меня внутренних потрясений, связанных с
уходом важных для меня людей, состоит в том, что только после
осознания слов «никогда больше» и «навсегда», начинаешь
понимать, сколько в тебе осталось после этого человека, что стало
твоим приобретением в результате отношений, и какое место эти
подарки в тебе занимают, как они помогают жить дальше. Это
понимание сейчас позволяет перенести такой опыт в настоящую
жизнь, позволяет остро, живо чувствовать те отношения, которые
есть сейчас, позволяет быть в настоящем экстазе от разнообразия
проявлений человеческой уникальности, позволяет чувствовать вкус
фразы «жизнь прекрасна».

Однажды кто-то спросил известного мастера: «В этом мире,
где все меняется, где ничто не остается прежним, где утрата и грусть
свойственны самой нашей жизни, как в нем может быть счастье?»
Учитель, участливо глядя на ученика, поднял стакан с водой,
который был поставлен перед ним в это утро, и сказал: «Ты видишь
этот стакан? Для меня он уже разбился. Я наслаждаюсь им, я пью из
него. Он прекрасно держит воду, он даже иногда красочно отражает
солнечный свет. Когда я легонько ударяю по нему, он звенит. Но
когда я ставлю его на полку, ветер может сдуть его оттуда. Или же я
могу локтем столкнуть его со стола, и тогда он упадет на землю и
разобьется. Если это случится, я лишь скажу: «Ну вот». Когда я
понимаю, что этот стакан уже разбит, каждое мгновение его
существования для меня бесценно. Каждое мгновение таково,
каково оно есть, к нему нечего добавить».

Позволю себе еще несколько цитат, наиболее
откликнувшихся:

«Понимание смерти нельзя вывести из фактов,
исследований, знаний, обобщенных в соответствующей литературе.
Это информация, которую всем полезно иметь, но которая сама по
себе не дает понимания этого феномена. Чтобы понятие смерти, а
вместе с ним жизни, приобрело личностный смысл, должно
произойти что-то еще, что не может произойти механически,
автоматически, просто через накопление знаний. Настоящее
понимание всегда представляет какую-то тайну, чудо. Любое
настоящее понимание, любое настоящее осмысление никак, никем
и ничем не может быть гарантировано. Смерть – это некоторая
тайна, ее нельзя разложить на составляющие и постичь
рациональными способами. Смерть индивидуальна, она у каждого
своя, и о понимании смерти можно говорить только тогда, когда
наступает осознание реальности моей личной смерти. Наша
реальность – реальность конечного существования, и, безусловно,
присутствие в ней неустранимой смерти решающим образом
определяет наше отношение к жизни» (Д.Леонтьев).

«Вещественность смерти разрушает человека, идея смерти
спасает его» (И.Ялом).

«Мы не можем отложить свое существование. Пока мы живы,
мы можем изменить свою жизнь. И иногда, когда я хочу что-то
важное отложить, я спрашиваю себя полушутя, собираюсь ли я жить
вечно?» (И. Бите).

«Ограниченность во времени человеческого существования
– одна из главных и наиболее пугающая данность нашей жизни.
Когда в повседневности утешаем себя, думая, что конец жизни нас
ждет в каком-то неопределенном будущем, мы пытаемся
отмежеваться от своей фундаментальной взаимосвязанности с
конечностью жизни – в действительности смерть воплощена в нас.
Конечность является не каким-то внешним феноменом, а
неоспоримым экзистенциальным фактом, от которого подавляющее
большинство людей самыми разными способами пытаются
скрыться. Поэтому конечность жизни является самым глубоким и
неиссякаемым источником экзистенциальной тревоги. Говоря
словами М.Хайдеггера, эта тревога не имеет ничего общего с
временным, преходящим, случайным настроением, а является
фундаментальным человеческим состоянием, связанным с
открытостью факту, что мы существуем как «заброшенное Бытие-к-
смерти» (Р.Кочюнас).

В 1960-х годах Элизабет Кублер-Росс, работая со смертельно
больными в больнице возле Чикаго, сформулировала общие стадии,
через которые проходят люди в процессе умирания. Эти стадии
стали широко известны. Возможно, самое широкое
распространение получило представление о пяти стадиях:
отрицание, раздражение, торговля, депрессия и то, что обычно
называют принятием. По такому сценарию развивается отношение
к любой утрате. Однако в действительности нет никаких стадий,
есть только непрекращающиеся изменения в сознании. Мгновение
отрицания или раздражения переходит в принятие или в следующее
мгновение ум замыкается в депрессии и страхе. Стадии умирания –
не перечень или числовой ряд – один, два, три, четыре, пять. Теория
о стадиях придает форму тому, что в действительности непрерывно
течет и меняется. Эти стадии не должны восприниматься как
абсолютная реальность. Скорее, они должны использоваться как
средство фокусировки внимания, как способ осознания
непостоянства вещей.

Смерть есть самый глубокий и самый значительный факт
жизни, возвышающий самого последнего из смертных над
обыденностью и пошлостью жизни.

Только факт смерти ставит в глубине вопрос о смысле жизни.
Жизнь в этом мире имеет смысл именно потому, что есть смерть.
Смысл связан с концом.

Но смерть есть явление жизни, она еще по эту сторону жизни,
она есть реакция жизни на требование конца во времени со стороны
жизни. Смерть есть явление, распространяющееся на всю жизнь.
Нравственный парадокс жизни и смерти выразим в этическом
императиве: относись к живым, как к умирающим, к умершим
относись, как к живым. Помни всегда о смерти, как о тайне жизни,
и в жизни, и в смерти утверждай всегда вечную жизнь.

Смерть существует извне как некоторый натуральный факт,
наступающий в будущем, и она означает овременение бытия,
проекцию жизни в будущем. Но преодоление смерти и победа над
ней означает не забвение и не отсутствие чувствительности к ней, а
принятие ее внутрь духа, когда она перестает уже быть натуральным
фактом во времени и становится обнаружением смысла, идущего из
вечности.

 

МОЁ СТАРИЧЬЁ: ТЕРАПЕВТИЧЕСКИЙ ЭТОС СТАРОСТИ

Виктор Каган (США)


Девчушка в потёртых брюках остановилась
вдруг, присела перед ними.
- Вы чьё, старичьё?

Борис Васильев


Я просто профессор жизни,
студент факультета смерти ...

Пабло Неруда


Это первая попытка вербализации опыта работы в прежде да-
лёкой от меня области геронтопсихотерапии на протяжении
последних 9-ти лет, в которых сошлись несколько обстоятельств.

Мне 65. Мой Учитель – профессор С.С. Мнухин – лишь под-
ходил к этому возрасту, когда я впервые увидел его и услышал опре-
делившую мой профессиональный выбор фразу: «Задача медицины
– бороться за жизнь, задача психиатрии – бороться за человека».
Он казался мне тогда стариком. А я сегодня, получая утешительный
приз за возраст в виде 10%-ной скидки в магазинах, чувствую себя
разве что, как сказал мне Марк Певзнер, не «пожилым, а пожив-
шим». Однако жизнь рассчитываю уже так, чтобы она не повисла
финансовым бременем на детях в будущем, когда ... И, бывая по ра-
боте в nursing homes, нет-нет, да примеряю их на себя. И шутка:
«Детей надо любить, потому что они будут выбирать для тебя nurs-
ing home», звучит для меня уже совсем не так, как звучала еще де-
сяток лет назад.

За эти годы ушли из жизни самые близкие мне люди, оставив
меня патриархом съёжившейся семьи. Они уходили из жизни подо-
лгу и трудно, ценой своих мучений давая мне счастливую возмож-
ность пройти вместе с ними последние шаги жизненного пути и по-
думать о том, что иначе осталось бы непродуманным. Уход каждого
из них оживлял во мне прошлый опыт встреч со смертью родных,
друзей, учителей. Каждая смерть отражалась в зеркалах других смер-
тей, и число зеркал множилось. Впрочем, этот процесс продолжа-
ется.

Так сложилась моя профессиональная судьба, что все эти годы
основную часть моих пациентов составляют люди за 70. Выходцы
из бывшего СССР и американцы, представляющие широкий этни-
ческий и культурный спектр. От людей с дипломами и степенями,
чьи curriculum vitae перечисляют высокие звания и престижные пре-
мии, до людей с несколькими классами образования. Одни из них
живут с детьми, другие – отдельно, третьи – в разного рода заведе-
ниях призрения типа assisted living, nursing home и др. Кто-то в
браке, у кого-то boy-friend или girl-friend, кто-то одинок. Кто-то в
неплохой физической форме, кто-то немощен. Кто-то в ясном уме и
твёрдой памяти, у кого-то психика более или менее серьёзно хро-
мает. Но, так или иначе, все они приближаются к станции назначе-
ния на жизненном пути и вглядываются в прорисовывающиеся её
контуры. Кто-то добирается до своей станции, так что точкой в
моей работе с ними служит горсть земли на крышку гроба. Могилы
некоторых из них рядом с могилами моих родителей и брата, кото-
рых они знали или дружили с ними.

Хотя старость – это время, в котором все четыре выделенных
И. Яломом данности существования (неизбежность смерти каждого
из нас и тех, кого мы любим; свобода сделать нашу жизнь такой,
какой мы хотим; наше экзистенциальное одиночество; и, наконец,
отсутствие какого-либо безусловного и самоочевидного смысла жизни)

представлены наиболее ярко и выпукло, работ по экзистенциаль-
ной терапии с пациентами этого возраста практически нет. По дан-
ным русскоязычного Google, дающего 12 ссылок на запрос
«геронтопсихотерапия», среди которых нет ничего психотерапев-
тического – тем более, экзистенциально-психотерапевтического,
кроме употребления слова «геронтопсихотерапия»; в интерна-
циональном Google – 32 ссылки такого же типа. Причины этого, на
мой взгляд, лежат в треугольнике «результирующие влияние мно-
жества факторов особенности обращаемости за помощью – опасе-
ния экзистенциальной терапии вступать в эту предельную зону –
неприемлемость экзистенциальной психологией каких-либо типо-
логий и фокусирование внимания не на essentia возраста, а со-
бственно на exsistentia». Другое дело – соотношение этих сторон в
целом и в каждом случае. Но как бы то ни было, мне представляется
интересным и, хочу надеяться, потенциально продуктивным обсуж-
дение экзистенциального подхода в психотерапии вступивших в
этот сезон жизни людей.

Когда начинается старость? Где тот порог, переступая кото-
рый, человек вступает в неё? На языке essentia говоря, там, где фи-
зическое старение достигает некоей «критической массы» и
встречается с критическим сужением поля социальной востребо-
ванности. В сегодняшних западных (информационно-технологиче-
ских) обществах социальным порогом старости оказывается выход
на пенсию по возрасту, но кто-то уходит на неё в декретированном
возрасте, а кто-то много позже. Говоря на языке exsistentia, старость
- это когда человек чувствует себя старым
и строит свои поведе-
ние и жизнь, исходя из этого чувства. Само по себе это не опреде-
ляет содержания переживания старости: оно складывается в её
встрече с накопленным экзистенциальным опытом – порождённой
в предыдущем существовании индивидуальной сущностью, социо-
и этнокультурными «портретами» старости и стереотипами отно-
шения к ней у поколения детей и т.д. Не впадая в попытки типоло-
гизации индивидуальных экзистенциальных переживаний старости,
приведу лишь несколько примеров.

В конце 1990-х годов на воскресном базарчике в центре Виль-
нюса я увидел старую женщину, сидящую на скамеечке и вяжущую
куклу. Рядом с ней стояла напольная вешалка, на рогах которой ви-
сели поразительные по идее и исполнению готовые куклы – ничего
подобного ни до, ни после я никогда не видел. Мария. Ей 102 года.
Живёт одна, пенсии едва хватает на оплату квартиры. Она счастлива
(слова словами, но её лицо и глаза красноречивее слов) тем, что
может субботу и воскресенье проводить здесь (в прежние времена
это было невозможно), быть среди людей и заодно получать за это
удовольствие какие-никакие деньги, на которые живёт и покупает
шерсть для кукол. Одна из этих кукол до сих пор жива у моей внучки
– её тёзки.

Карл Витакер в «Полночных размышлениях семейного тера-
певта» пишет о старости: «Последние пять лет моей карьеры пре-
подавателя (она окончилась в мои 70) и последующие пять лет на
пенсии оказались более живыми, более творческими и счастливыми,
чем предыдущие сорок», и «кто-то сказал, что юность – такое пре-
красное время жизни, что стыдно тратить его в юности. Я бы доба-
вил сюда своё недавнее открытие, что старость – такое прекрасное
время, что стыдно ждать его так долго! … одна причина тому – сво-
бода от всевозможных страхов …Чувство защищённости в пожилом
возрасте происходит оттого, что всё до лампочки. Другие люди
имеют право на убеждения, но их убеждения не могут заставить
меня чувствовать себя неловко или меняться. Мне нравится моя
жизнь, и я могу сидеть и наслаждаться её течением… Юность – это
кошмар сомнений; средний возраст – утомительный, тяжелый ма-
рафон; пожилой возраст – наслаждение хорошим танцем (быть
может, коленки хуже сгибаются, но темп и красота становятся
естественными, невымученными). Старость – это радость. Этот воз-
раст знает больше, чем говорит. Он не так уж и жаждет говорить.
Жизнь просто для того, чтобы жить».

Не менее светло восприятие старости Михаилом Пришви-
ным: «Вот счастье бывает какое – дожить до преклонного возраста
и не склоняться, даже когда согнётся спина, ни перед кем, ни перед
чем, не отклоняться и стремиться вверх, наращивая годовые круги
в своей древесине». И в другом месте: «Я теперь опираюсь не на
количество лет, а на качество дней своих. Дорожить надо каждым
днём своей жизни». В последнюю свою осень (на 81-ом году) он
даёт блестящую метафору своего восприятия старости: «Осень в
деревне тем хороша, что чувствуешь, как быстро и страшно проно-
сится жизнь, ты же сам сидишь где-то на пне, лицом, обращённым к
заре, и ничего не теряешь – всё остаётся с тобой».

Однако лицо старости обращено отнюдь не всегда на зарю.

Лет 10-12 тому назад мне пришлось консультировать
человека, обратившегося по поводу отношений со своим другом:
«Разрываюсь между желанием помочь ему, что – понимаю – не
в моих возможностях, и обидой». Его друг – известный и та-
лантливый учёный из тех, кого уважительно называют self-
made-man, пробивший себе дорогу в жизни «собственным
лбом», прямой, требовательный и категоричный, своего рода
романтик бескомпромиссности, которая, как это часто бы-
вает, отнюдь не лишена односторонности и чревата конфлик-
тами. Поначалу это помогает ему и выводит на достаточно
высокий служебный уровень, где его «набыченность» всё больше
вступает в противоречие с требуемой на его посту гибкостью
в административных и человеческих отношениях, приводя его
к периодическим депрессиям с выраженной психосоматической
компонентой. В итоге складывается ситуация, когда он ока-
зывается перед лицом выбора между унизительным для него пе-
реходом под начало одного из своих бывших подчинённых,
которого не высоко ставит как научного работника, и уходом
на пенсию. В 60 лет он чувствует себя загнанным в угол, выби-
рает второе и погружается в практически хроническую де-
прессию, замыкающуюся в порочный круг с теперь уже
действительно медицинскими проблемами. Всё то, что он
раньше хотел сделать и написать, но не успевал, остаётся не-
сделанным и ненаписанным. К 63-ём годам он, по существу, от-
городился от жизни и порвал практически все отношения. Своё
мироощущение он выразил в письме моему клиенту, с которым
был связан более сорока лет: «... с тех пор, как молчу, я пережи-
ваю обиду и раздражение на всех и вся. Это стало моим миро-
воззрением, я ни с кем не делюсь им, лишь периодически
взрываюсь. Ненавижу людей, все – враги. В отношении тебя –
у меня взорвалась злоба, ты такой тонкий и гуманный, но ...»
– следует тирада в духе рассказов М. Зощенко, разрывающая
отношения. Было ясно, что это своего рода призыв о помощи,
возможности ответа клиента, который мы и обсуждали.
Дальнейшая судьба этих людей и их отношений мне не из-
вестна, но фраза моего клиента: «Он так боится смерти, что
сам при жизни ложится в могилу»– осталась в памяти.


В любом случае отношение к смерти – одно из магистральных
переживаний старости. Смерть остаётся последней тайной даже
тогда, когда она рядом, и мы к этой её близости привыкаем:

Он во сне чему-то улыбнулся,
повернулся и затих, преставясь.
«Повезло: заснул и не проснулся», –
старики на кладбище шептались.
После пили водку, вспоминали,
без особой, в общем-то, кручины,
словно просто время коротали
в ожиданьи собственной кончины.

Ум говорит: «И я тоже уйду. Не печалюсь о смерти и бес-
смертья не жду. Я не верую в чудо. Я не снег, не звезда, и я больше не
буду никогда, никогда» (Е. Евтушенко), а душа не может принять
этого «никогда, никогда». И ум, как любящий и заботливый муж, с
которым прожита вместе вся жизнь, помогает ей.

Ему чуть за 80, ей вот-вот 80. Москвичи, в Америке уже
18 лет. Живут отдельно от детей. Её психика потихоньку
ветшает, так что и в памяти провалы, и поведение часто
детсковато. Они ходят в Дневной Центр для пожилых, где мы
с ними и работаем. На очередную сессию она приходит с не-
сколькими своими прошлыми статьями в газетах: «Почи-
тайте. Как вам?». Расцветает, когда слышит, что нравятся.
Они с мужем хотели бы собрать её статьи в книжечку, чтобы
детям осталась память, но это – они узнавали – очень дорого.
Говорю ей об интернет-издательстве, где книгу можно издать
бесплатно, если самим сделать оригинал-макет на компьютере.
Она зовёт мужа, и мы продолжаем разговор уже втроём. Идея
кажется им привлекательной, но невоплотимой – персональ-
ным компьютером они не владеют. А дети? О, у них замеча-
тельные дети – заботливые, ласковые, в дни рождений не дают
им возиться, а забирают к себе или в ресторан, но они безумно
заняты работой, да к тому же сын на работе целый день у ком-
пьютера – не портить же ему глаза ещё и дома. Да, говорю, это
замечательно, на прошлой неделе ехал мимо ресторанчика, куда
так и не свозил родителей – и каждый раз, когда мимо него
проезжаю, чувствую себя виноватым. Они в ответ о своём: не
сделали того-то и того-то для родителей – мелочи, в общем-
то, но чувство вины тяготит до сих пор. Спрашиваю – хо-
тите ли этого для своих детей? Однозначное – нет. Тогда
говорю: мы уйдём раньше детей и, конечно, хотим не отяго-
щать их собой, но главное, что мы можем сделать для них, это
помочь им не чувствовать себя виноватыми, когда нас не ста-
нет. И постепенно мы приходим к тому, что можно собрать
все её статьи, привести в порядок и как-нибудь просто поде-
литься с детьми своей идеей о книжке, которая будет и им, и
внукам души греть, когда родителей не станет, а дети уж сами
решат, когда они могут этим заняться. Я видел, что разговор
для них не прост: они хоть и оплатили уже свои места на клад-
бище, но ни с кем не могут напрямую обсуждать смерть и свя-
занные с ней желания и планы. Но на прощанье оба – впервые за
всё время нашей работы – обнимают меня и целуют.


Мне после этой сессии за них спокойнее: их желание избежать
«никогда, никогда» и остаться в виде книжки или хотя бы в виде
собранных в особую папочку статей окрашивает их жизнь живым
смыслом. Если раньше их одиночества держались друг за друга,
редко открываясь другим людям в Центре, то теперь они посещают
его чаще, и друзей у них больше.

Тема смерти почти никогда не заявляется как повод для обра-
щения, но практически всегда кристаллизуется в ходе работы с пси-
хологическими проблемами, психосоматическими и/или
эмоциональными симптомами, под масками которых подавляемый
и отвергаемый страх смерти прорывается в актуальную жизнь или,
скажем иначе, голосами которых он заявляет о себе. Конечно,
можно работать с предъявляемыми пациентом проблемами и симп-
томами, предоставляя ему свободу прорабатывать экзистенциаль-
ные проблемы самостоятельно. Если это осознанный выбор
терапевта, он может быть достаточно продуктивным, так как, рабо-
тая с «фигурами» симптомов, он не утрачивает внимания к
«фону», отслеживает его изменения, помогая пациенту вводить до-
стигаемые улучшения состояния в поле внутренней экзистенциаль-
ной работы. Такой подход может быть даже предпочтительным в
работе, например, с пациентами невысокого культурно-образова-
тельного уровня, алекситимиками, для которых вербализация пе-
реживаний трудна, или в случаях культуральных различий терапевта
и пациента, мешающих созданию общего поля мифов, архетипов,
поведенческих стилей.

Лео – 68-летний афроамериканец, от семьи которого
осталась только его младшая сестра, живущая на другом конце
Америки и навещающая его раз-два в год. За спиной у него семь
классов школы и не слишком квалифицированная работа. Он
оказался в nursing home лет восемь назад, когда из-за болезни ног
уже не мог ни работать, ни жить самостоятельно. Кроме
этого, у него ещё целый букет медицинских проблем. Передви-
гается он в «скутере» – электрическом инвалидном кресле, ко-
торым виртуозно управляет. Раньше был соседом по комнате
другого моего пациента, и я несколько раз видел, как он, отвер-
гая помощь, перебирается из своего «скутера» в кровать в те-
чение минут двадцати. Моим пациентом Лео оказался из-за
тяжёлых нарушений сна, трудных отношений с персоналом и
отказа от удаления желчных камней и операции по поводу дву-
стороннего птоза. Первые пять-шесть сессий он, отделавшись
формальным приветствием, сидел перед телевизором с задран-
ной из-за птоза головой, напоминая сердитого верблюда, или,
если телевизор был выключен, засыпал или делал вид, что засы-
пает. Потом я осознал, что смотрит он только новости и
футбол, и на очередной сессии задал ему какой-то вопрос о фут-
боле, не скрывая, что сам – полный профан в этом. Он вполне
расположенно рассказал мне что-то, что я не вполне понял из-
за его эбони – достаточно специфического английского. При-
шлось смотреть один-другой матч в неделю и немножко войти
в курс американского футбола. Контакт потихоньку стал на-
лаживаться, и теперь уже мне пришлось приспосабливаться к
его стилю общения и поведения. Он всё делал очень неторопливо
и основательно, с каким-то особым вкусом, а манера его разго-
вора напоминала пастернаковское: «Давай ронять слова, как
сад – янтарь и цедру, рассеянно и щедро, едва, едва, едва». В
этом неспешном ритме, иногда – по несколько фраз за сессию,
мы и работали, пока он однажды не сказал, что «перестал
звать смерть», а через какое-то время согласился на одну и
потом - на другую операцию. Когда я должен был уйти из этого
nursing home, он на прощанье сказал: «Ты был хорошим другом,
но теперь я могу сам», - и перевёл взгляд на экран телевизора,
где в это время пинали мячик.


В экзистенциальной работе, когда она возможна, для тера-
певта важно не столько декларативное знание о смерти как данности
жизни, и не выведение темы смерти в поле активного обсуждения,
сколько способность слушать и слышать, как она звучит в актуаль-
ных переживаниях пациента, отзываясь на них.

«Life is a salad bar» – говорит 78-летний Джозеф. «Хо-
чется салата?» – спрашиваю в ответ. «Да, – говорит он. –
Я, когда работал, на ланч ходил в ресторанчик неподалёку.
Какой там был салатный бар! Но мой ресторан вот-вот за-
кроется – какой там салат?»


Он ещё раз показал мне, что, старея, человек всё более и более
нуждается в открытом разговоре о смерти. Не в высоких рассужде-
ниях и поучениях с примерами из жизней «замечательных людей»,
а в открытом диалоге «Я – Ты» о собственной смерти как части
жизни, определяющей дальнейшую жизнь.

Доне 87, она преподавала английскую литературу в уни-
верситете, у неё большая семья и много друзей. «Это запрет-
ная тема, – говорит она, – я ни с кем не могу говорить об этом.
Они несут всякую чепуху, как будто действительно верят, что
я буду этаким Мафусаилом в юбке. И сердятся, а я чувствую
себя виноватой».


Лишь очень и очень немногим достаёт мужества на то, о чём
пишет Антоний Сурожский: «Моя мать три года умирала от рака.
Её оперировали — и неуспешно. Доктор сообщил мне это и доба-
вил: “Но, конечно, вы ничего не скажете своей матери”. Я ответил:
“Конечно, скажу”. И сказал. Помню, я пришел к ней и сказал, что
доктор звонил и сообщил, что операция не удалась. Мы помолчали,
а потом моя мать сказала: “Значит, я умру”. И я ответил: “Да”. И затем
мы остались вместе в полном молчании, общаясь без слов. Мне ка-
жется, мы ничего не “обдумывали”. Мы стояли перед лицом чего-то,
что вошло в жизнь и всё в ней перевернуло. Это не был призрак, это
не было зло, ужас. Это было нечто окончательное, что нам пред-
стояло встретить, ещё не зная, чем оно скажется. Мы оставались вме-
сте и молча так долго, как того требовали наши чувства. А затем
жизнь пошла дальше. Но в результате случились две вещи. Одна —
то, что ни в какой момент моя мать или я сам не были замурованы в
ложь, не должны были играть, не остались без помощи. Никогда мне
не требовалось входить в комнату матери с улыбкой, в которой была
бы ложь, или с неправдивыми словами. Ни в какой момент нам не
пришлось притворяться, будто жизнь побеждает, будто смерть, бо-
лезнь отступает, будто положение лучше, чем оно есть на самом деле,
когда оба мы знаем, что это неправда. Ни в какой момент мы не были
лишены взаимной поддержки. Были моменты, когда моя мать чув-
ствовала, что нуждается в помощи; тогда она звала, я приходил, и
мы разговаривали об её смерти, о моём одиночестве. < … > Порой,
в другие моменты мне была невыносима боль разлуки, тогда я при-
ходил, и мы разговаривали об этом, и мать поддерживала меня и уте-
шала о своей смерти. Наши отношения были глубоки и истинны, в
них не было лжи, и поэтому они могли вместить всю правду до глу-
бины».

И это именно то, что должен уметь делать в работе со старыми
людьми психотерапевт, и для чего необходимо прежде всего прояс-
нить собственные отношения со смертью, чтобы его психотерапия
не отливалась в формы холодно-абстрактного или натужно-бодря-
ческого суесловия.

78-летний Лэсли – одинокий, никогда не имевший семьи
художник, любитель дорогих спортивных авто, богат, деньги
завещать некому и экономить незачем – может позволить себе
отдельную комнату в nursing home. Kогда я прихожу к нему на
первую встречу, происходит такой диалог:
- Кто, кто вы? Психо-о-олог?? У меня их было трое, и все
пудрили мне мозги идиотскими лекциями. Ну, начинайте!
- Охотно бы, раз вы просите, но ненавижу читать лек-
ции – предпочитаю хороший виски (лгу малость, но на паре
стоящих у стен его картин вижу бутылки виски), кофе по-
крепче, сигарету ...
- Не морочьте голову – здесь это шиш получишь. У меня
рак. Давайте, заводите шарманку и пойте мне свою чушь о
смерти.
- Да, я знаю, и мне жаль. Но я только студент факуль-
тета смерти. Вы знаете о ней больше.
- (после долгой паузы) Да, знаю ...


Это было началом нашей с ним семимесячной работы. Но бы-
вало и иначе, когда собственные проблемы отношений со смертью
оказывались барьером в работе.

Когда смерть уже не на горизонте, как это было всю жизнь, а
всё ближе и ближе, меняются отношения с временем.

На асфальте распластано мёртвое время
кто-то выбросил будто окурок или котёнка в окно
не само же оно прыгнуло с тринадцатого этажа
отчаявшись быть хоть немного нужным тому
кто уже час толчётся с мобильником на балконе
щекоча уши кому-то за тридевять улиц
солнце начинает садиться
рыжий мужик
спешит за бутылкой наступая на рыжие листья
и смаху вминая во время каблук
крикливая тётка
волочёт домой упирающегося огольца
обормот кричит всё бы тебе носиться
а время не ждёт пора за уроки
и наступает на время стоптанным тапком
подъезжает мерсюк выходит деловитый мэн
долго топчется на времени
стирая с капота следы пролетевшей пичуги
и матеря всё что летает
скрывается в пасти подъезда
никто и не замечает что время лежит под ногами
только старик что сидел на скамейке и вроде дремал
хрустя скелетом поднимается и ковыляет ко времени
нагибается хочет поднять оно ему пригодится
сам не знает на что но не пропадать же добру
да и жалко
больно же времени и может оно ещё живо
можно выходить всё же не так пусто
будет в давно опустевшей квартире
говорит не бойся я не обижу протягивает руку
конопатый шкет гоняющий мяч с размаху
лупит ногой по времени и оно улетает
в никуда будто тряпичная кукла в помойку
старик чуть не плача шепчет ну что же ты мальчик
а тот удивлённо дедушка что вы подумаешь
есть о чём плакать часик какой-то
времени вы посмотрите навалом
солнце устало садится на пустыре за домом
вечер

Оно разрежено – меньше насыщено событиями, тянется мед-
ленно, но пролетает мгновенно: ещё только полдень, ещё только
обед …, но наступает вечер – и дня как не бывало… Отчасти это свя-
зано с изменяющей психологическое время возрастной астениза-
цией, отчасти с тем, что и самые обычные действия теперь даются
труднее. Возрастная астенизация усугубляется утомляемостью, но
в значительной части ещё и с событийной бедностью, за которой
стоит тень обессмысливания жизни. Не в этом ли сложном коктейле
физиологического, социального и психологического рождаются вы-
зывающие улыбку у детей по часу-два повторяющиеся: «Надо бы в
туалет сходить… Надо бы NN позвонить»? Не звучит ли в этом и
новое, иное переживание вкуса каждого момента жизни? Расслы-
шит ли его и как на него откликнется психотерапевт?

В меняющемся течении времени, в свою очередь усиливая из-
менения, возникает чувство одиночества. Это так, даже когда ста-
рые люди живут с детьми и у них прекрасные отношения: разница
жизненных пространств, несоизмеримость насыщенности и скоро-
стей жизни делают своё дело. Это тем более так, когда они живут от-
дельно или оказываются в учреждениях призрения.

Мы познакомились с Джуди, когда она в 84 года по соб-
ственному желанию («я уже мешаю жить детям») перебра-
лась жить в nursing home. Целыми днями она лежала в постели,
едва прикасалась пище, с её красивого и в старости лица не схо-
дила страдающая печаль. Она жила в маленьком городке, из ко-
торого выезжала всего несколько раз за жизнь. В 16 лет вышла
замуж и родила девятерых детей, жила семьёй и домом. Разра-
стающаяся и очень дружная семья часто собиралась вместе и на
последних фотографиях едва помещалась в кадр. Джуди –
воплощение материнства и любима семьёй. Практически ка-
ждый день кто-то её навещает и проводит с ней много времени,
вывозя её в кресле-каталке в сад, когда погода позволяет, или в
какой-нибудь ресторанчик. Но она остаётся депрессивной и
как-то говорит: «Я сама ушла сюда и не жалею об этом, но я не
знала, что это будет так трудно. Мне их всех очень не хва-
тает, я рада их видеть, но каждый раз мне это напоминает,
что прежней жизни уже никогда не будет». Ей назначают ан-
тидепрессанты, но она остаётся изрядно подавленной: «Я при-
нимаю таблетки – надо, так надо. Но они же не могут
заменить мне семью». Мы смотрим фотографии её семьи, она
рассказывает о детях, с некоторой моей наводкой вспоминая и
себя в прежние времена. Постепенно её рассказы становятся
свободнее, живее, в них всплывают какие-то смешные ситуа-
ции. Как-то, приехав, я нахожу её не в палате, а в централь-
ном холле, где она, передрёмывая, наблюдает за людьми. Через
какое-то время она снова «оседает» в палате и жалуется, что
дети совсем перестали её навещать. В общем, это не такая уж
редкость: сначала чуть ли не ежедневно, потом раз в неделю,
потом и месяцами не дождёшься. Несколько недель мы работаем
с её чувствами по этому поводу, пока меня не осеняет погово-
рить с социальным работником. Оказывается, дети как приез-
жали, так и приезжают. Стало быть, нарушения памяти. Но
не так уж они сильны – как-то она спрашивает о моих детях,
узнаёт о внучке и просит показать её фотографии, я обещаю,
но, в силу обстоятельств, мы встречаемся лишь через две
недели, и первое, что она говорит: «Ты обещал показать фо-
тографии внучки»! Мы договариваемся с социальным работ-
ником, она связывается с детьми Джуди, и через несколько дней
на стене в её комнате появляется календарь с большими клет-
ками, в которых все навещающие оставляют свои разборчивые
подписи. Редкий день бывает без одной-двух подписей. Через не-
делю Джуди начинает оживать. В каждый мой визит мы об-
ращаемся к календарю с подписями, и она вспоминает, как
провела время с тем или тем. Однажды говорит, что, когда в
холле сидела, всё выглядывала – не идут ли дети: «Когда ждёшь,
время тянется так медленно, а то, чего ждёшь, по сравнению с
этим, так коротко». Теперь, когда она смотрит на календарь,
её время заполнено: «Как я могла так о детях подумать? Всё
память, память ...».


Время жизни обретает особую ценность и вызывает очень
противоречивые чувства. «Страшно, когда тебе внутри восемна-
дцать, когда восхищаешься прекрасной музыкой, стихами, живо-
писью, а тебе уже пора, ты ничего не успела, а только начинаешь
жить!» - писала Ф. Раневская. Старые люди порой напоминают мне
японцев, могущих проводить часы в разглядывании цветка или
птичьей игры. Со стороны это выглядит старческой пассивностью и
лишь иногда удаётся увидеть за этим благоговение перед жизнью –
оно особенно отчётливо, когда страх, о котором писала Ф. Раневс-
кая, уступает место смирению –с-мирённости с предстоящим ухо-
дом.

Его уже нет на свете. Мы с ним проработали три года,
начиная со времени, когда ему было 79, и его стала очень тяго-
тить инверсия ритма «сон-бодрствование». Воевал, потом
больше 30-ти лет был водителем продуктовой машины, рабо-
тавшим в ночную смену и отсыпавшимся днём. Профессор до-
мино и карт, человек достаточно жёсткий, напористый и
грубоватый. Потом заболел – рак. После двух месяцев тяжёлых
страданий дома, когда опекавшие его дети думали, что он вот-
вот умрёт, вдруг неожиданно стал появляться в Дневном Цен-
тре. До этого плотный крепыш – теперь он был похож на
ходячую вешалку и, приезжая, тут же укладывался в комнате
отдыха на пару часов, будучи совсем без сил после получаса езды
в автобусе. Но потом выползал в игровую комнату и терпеливо
ждал своей очереди сесть за стол (раньше уже давно бы сидел –
и не выгонишь), наблюдая за играющими в карты, домино или
биллиард. Его лицо светилось мягким и нежным, ничего не тре-
бующим удовольствием – он буквально смаковал каждый мо-
мент наблюдаемого. Однажды в такой момент его увидела
женщина (она лет на 15 моложе, бывший врач, яркая, слегка
взбалмошная и «утонченная» натура), за которой год назад,
когда он был ещё вполне здоров, и она стала его соседкой, он при-
нялся ухаживать привычным для него способом нахрапа, а она
его возмущённо отбрила. На лице её застыло изумление, а
потом на его похоронах она сказала мне: «Господи, если бы я
раньше видела его таким, разве бы я так себя повела ...»


Утрата близких (имею в виду утрату мужа, жены или детей) в
старости – не только потеря, но и напоминание о конечности и/или
отсутствии безусловного смысла собственной жизни. К тому же она
ложится на уже сильно удобренную опытом утрат почву: потери, с
одной стороны, так или иначе ожидаемы и привычны, а с другой-
создаётся опыт их переживания. В индивидуальных мозаиках пере-
живаний это обретает, несмотря на известную их общность, всегда
уникальное звучание. Для терапевтической работы важны её живой
и гибкий гештальт со способностью терапевта мгновенно подклю-
чаться к мерцанию общего и уникального в гештальтах пережива-
ний пациента и готовность к любым неожиданностям,
опрокидывающим установки и ожидания терапевта.

Этой женщине было 78, когда через две недели после
смерти мужа она стала посещать Дневной Центр, и в первый
же день сама, что у выходцев из бывшего СССР исключение, а
не правило, подошла ко мне: «Мне нужно с вами поработать».
Она меня удивила уже на первой сессии, когда после короткого
разговора об утрате перешла к рассказу о детстве, который
продолжался следующие семь сессий лишь с эпизодическими и ко-
роткими возвратами к смерти мужа.

Семья жила в маленьком украинском городке, отец был
инженером, мать – педиатром. Она была «докторской доч-
кой» на фоне остальных детей – всегда чистенькой, ухоженной,
с бантиками, со всем, что нужно для счастливого детства.
Вспомнила поездки с мамой в пионерские лагеря, где мама рабо-
тала – там её «особость» (не задавалась перед другими, но вну-
три всегда гордилась мамой-доктором) переживалась выпуклее,
ярче. Отец в первые дни войны ушёл на фронт и не вернулся.
Они с мамой вскоре после начала войны вынуждены были эва-
куироваться и потеряли друг друга на какой-то из станций –
потеряли навсегда. «Домашний ребёнок, мамина дочка» – она
оказалась в детском доме на Кавказе. Воспоминания горя в рас-
сказе оттесняются памятью о чувстве беспомощной оскорб-
лённости, когда её остригли наголо, и она стала «как все». В
один из дней, когда все вышли из здания на улицу, она задержа-
лась в комнате. Был ясный солнечный день. Из окна второго
этажа она видела базарную площадь с множеством людей и те-
легой под самым окном, на которой сидели мужчина и женщина.
В прозрачно-голубом небе красиво серебрились несколько самолё-
тов. Она повернулась и пошла к выходу, когда за спиной разда-
лись страшный грохот и крики. Подскочила к окну: дым, всё
разворочено. Мужчина, сидевший на телеге, нечеловеческим го-
лосом кричит из-под двух лошадей с разорванными животами,
на телеге так же кричит женщина, а люди пробегают мимо
них, и никто не приходит им на помощь. Это была первая не-
мецкая бомбардировка города.

И дальше из сессии в сессию она рассказывала это с но-
выми и новыми деталями. Подумал было, что она старой
болью вытесняет свежую боль утраты. Потом заметил, что
круги её рассказа всё больше и больше сужаются, приходя к сцене
у окна. И вот на девятой сессии: «Помню, что стою у окна,
вжавшись спиной в колонну – там были две такие колонны в
комнате. Стою и всё вижу и слышу – и сейчас до чёрточки всё
помню, но не понимаю ... не понимаю и ничего не чувствую, и не
могу пошевелиться ...», – и замолчала, опустив глаза и уйдя в
себя. Так продолжалось с минуту – до тех пор, пока я не спросил
её: «Это то, что вы чувствуете теперь, после смерти мужа?».
Она медленно, как бы просыпаясь, подняла голову: « ... да ...».
Мы ещё посидели молча. Я чувствовал, что в ней происходит
что-то важное для неё, не хотел мешать этому, и мы про-
стились. В следующие несколько сессий мы с ней проделали боль-
шую часть того, что называют психотерапией острого горя.
Мы продолжаем с ней работать, но теперь уже по другим по-
водам: болезнь, тяжёлая операция, травма. Не так давно во
время очередной сессии она сказала: «Я иногда думаю, почему
говорю вам то, чего никогда и никому не говорила ... и не скажу».
Я не стал спрашивать её – почему.


Я хочу вернуться к тому, о чём говорила Ф. Раневская (« ...тебе
внутри восемнадцать ...»):

Годы уходят, сдаваясь усталости,
хрусту сухого коленного хвороста ...
Только душа, неподвластная старости,
не затихает в объятиях возраста.
***
Сидят на скамейках чинно, сплетничают, глазеют,
расходятся с оглушительным суставным треском,
стыдятся сознаться в том, что душа не стареет,
а глаза играют семнадцатилетним блеском.

И не только глаза ... старость ещё и время любви – обычной
земной любви, соединяющей людей в их плотскости-душевности. В
поздних союзах (не важно – оформляемых ли юридически) обычно
видят лишь заботу о том, чтобы «было кому стакан воды подать».
Однако во фразе этой за смыслом: чтобы был кто-то, кто мне стакан
подаст, - кроется и другой смысл: чтобы у меня был кто-то, кому я
могу подать стакан. Старость ещё и время любви – той особой
любви, когда знаешь, что другой уже не будет.

Boy-girl- iends - ей 95, ему 90. С каждым из них в разное
время и по разным поводам я недолгое время работал, но они,
что называется, люди не для психотерапии ни по мировос-
приятию и культуре, ни по «бугристости» характеров. В от-
ношениях с другими они очень трудны, но друг с другом – два
ангела: ходят за ручку, могут часами о чём-то разговаривать
или чем-то заниматься – им интересно и хорошо друг с другом.
Глядя на них, светящихся счастьем, понимаю, что они не для
психотерапии просто потому, что они есть друг у друга.


Разрыв отношений сплошь и рядом воспринимается и пере-
живается тяжелее смерти супруга, с которым (-ой) прожиты деся-
тилетия.

Именно в такой ситуации оказался человек, которого я
искренне любил (его уже нет), и который был другом моих ро-
дителей. Прошедший войну лётчик – его звали Мишкой-везун-
чиком (не раз был подбит, горел в самолёте, но каждый раз
оставался в живых) и посылали туда, куда других не рисковали
послать. После войны – муж и отец, умевший и суровым быть,
и приготовить-постирать, и пошить, если надо. В Америку
перебрался с детьми и уже два года парализованной женой. Че-
тыре года был «хозяйкой», её нянькой и сиделкой. Через не-
сколько лет после её смерти познакомился с женщиной лет на
восемь моложе, с которой они образовали казавшуюся прекрасной
пару boy-girl- iends – настолько прекрасную, что оба были при-
няты, как родные, в семьях своих детей. Но после пяти счаст-
ливых лет вместе она оставила его – он уже подтягивался к
80-ти – ради мужчины помоложе, покрепче и повеселее. Все его
упорные попытки восстановить отношения ни к чему не при-
водили. Когда окончательность разрыва стала для него бес-
спорным фактом, он совершенно потерялся – это была
тяжёлая затяжная реактивная депрессия. Он сразу очень сдал
физически, забросил друзей и не вылезал из дома. Ни о чём, кроме
неё, думать не мог, а обычно советуемые попытки «отвлечься»
– почитать, посмотреть телевизор - приводили к обратному
результату: героини книг и фильмов были лишь триггерами для
его любви, боли, ревности. Вся его злость была направлена на
счастливого соперника, жившего ближе к ней и «соблазнившего
её машиной», но даже лёгкая тень злости никогда не падала на
неё – она оставалась «небесным образом». Когда он говорил о
ней, на лице были слёзы или трепещущий восторг или то и дру-
гое вместе. «Мне говорят, мол, найди себе другую женщину, вон
их сколько и ещё лучше. Но это же невозможно – никто же не
может пахнуть, как она». Мы проработали с ним около года,
прежде чем он мало-мальски стал оправляться от горя. Едва
ли я смогу назвать не использованную в этой работе технику,
но все техники работали лишь тогда и постольку, когда и по-
скольку их удавалось включить в экзистенциальный контекст.


Именно он помог мне не просто знать, а по-настоящему про-
чувствовать живой свет любви в старости и задним числом совер-
шенно иначе увидеть и пережить старость моих уже ушедших
родителей, а сейчас помогает быть с пациентами, откликаясь на их
способность любить и особую потребность в любви.

В экзистенциальном поле связь жизни, любви и смерти очень
точно «схвачена» и передана Алексеем Пуриным: «Какая кислота
так разъедает душу, какие ужасы таят такой озноб, как обмиранье
то, когда из вод на сушу выходишь ты, отжав волос тяжёлый сноп? В
расширенных зрачках ночная свежесть бродит, ребристых облаков
посеребрив края. И жаль до слёз, что жизнь, медузный вал, отходит,
но смерти не боюсь: она сестра твоя».

И возвращаясь к смерти ... Раньше или позже из реальности
ментальной она становится реальностью жизни, заглядывает в
лицо. Терапевт не может умирать с пациентом, но может пройти-
прожить вместе (не рядом) с ним этот финальный путь. Границы те-
лесного и духовного, высокого и низкого, обыденного и
исключительного, слова и прикосновения, терапевтического и че-
ловеческого здесь размываются, теряют прежнюю актуальность. Со-
бытие определяет помощь уходящему бытию, утишенные
внушением страдания оказываются экзистенциальным событием,
экзистенциальная работа умеряет боль ... Терапевту можно сказать
то, что родным не скажешь, и что в беседе с духовным лицом кажется
чересчур земным или мелким.

Говорят, что на том свете будет тем меньше муче-
ний,чем больше принял на этом. Может быть, это и правда. А
может быть – нет. Оттуда ещё никто не вернулся.

Два года назад, когда ей шёл девяносто четвёртый, она
мне как-то сказала: «Вы за меня молитесь плохо – я зажилась,
мне давно пора умереть, а я зачем-то живу». Я сказал, что буду
молиться лучше, но не знаю, когда начинать: прямо сейчас или
подождать месяцев пять, чтобы она могла подержать на руках
будущего прапраправнука. Она немного подумала, взглянула на
меня: «Вы хитрый», - и добавила: «Не беда, если Бог меня по-
дождёт немножко. Как вы думаете?». И она – правнучка Тео-
дора Герцля – таки дождалась прапраправнука и держала его
на руках. Здоровый мальчонка. Дедушка Герцль был бы вполне
доволен. Можно было начинать молиться. Но – впереди был
брис, потом дни рождения детей – не огорчать же их смертью,
а потом она как-то сказала, что уж и 94 отметит с детьми,
а потом ...

Время стало размывать её, как река размывает берег.
Недавно сказавшая мне, по-девичьи краснея: «Знаете, доктор,
это удивительно, но душа не стареет»,- всегда выглядевшая
так, будто гости уже на пороге замка – её половины комнаты
в nursing home,- теперь она встречала меня то в халате, то
лёжа в постели, то позабыв надеть зубные протезы работы по-
койного мужа, узнавала, что сегодня четверг, лишь по моему
приходу, её русский всё реже перемежался певучим идиш, а её де-
вочки – одной хорошо под, другой изрядно за семьдесят, кото-
рых она вырастила одна под колыбельный грохот войны, в
самом начале убившей их отца, за которого вышла в шестна-
дцать, предпочитали ещё думать, что мама просто не хочет...
Поэтому о жизни и смерти она говорила только со мной. Пусть
бы, - она говорила, - Бог услышал меня, нивроко1, и не мучил – за
что меня мучить так долго, если бы вы меня правда любили,
то помогли б умереть. Неужто, – спрашивал я, - вы хотите с
того света видеть меня в тюрьме? Нет, – отвечала она, – но
больше я так не хочу.

Однажды пришёл, а она в коме - подумал, что Бог услы-
шал её просьбы и хочет забрать во сне. Богу – богово, а меди-
цине удалось её откачать. Правда, она потеряла зрение и посе-
лилась в постели. Её девочки дважды в день приезжают с
бульоном, всё уже понимая, но – должны же они делать хоть
что-то. Я приезжаю по четвергам. Дайперсы и подушки. Она
витает во сне между этим миром и тем. Беру за руку, что-то
говорю или просто молчу. Минут через двадцать она откры-
вает невидящие глаза: «Это Вы? Значит, сегодня четверг. Я
знала, что Вы придёте». Она уже не зовёт смерть, ибо спит в
обнимку со смертью. Она говорит мне об этом. И я, чтоб не со-
рить словами, поглаживаю её руку, а она жалеет детей, кото-
рые так устали возиться с её затянувшейся жизнью, и сама она
тоже устала. И наступает четверг, и я прихожу снова. Пока
прихожу ... А она всё дальше и дальше. И голос всё тише и тише.
Кораблик её души уплывает туда, где за горизонтом океан этой
жизни впадает в небесные веси и растворяется в них.

Её муж незадолго до смерти сказал ей: "Не волнуйся, если
на том свете мне будет плохо, я возвращусь".
Но он пока не
вернулся ...


Memento mori ... но «Мы живём, умереть не готовясь»
(Е. Евтушенко). Старость – время жизни, когда мы готовимся к ней.
Как бы мы ни обозначали данности существования, теперь они
окрашены и пропитаны подготовкой к уходу, который неотвратимо
приближается. Психотерапия, замечает И. Ялом в книге «Staring at
the Sun», редко вводит тревогу смерти в свой дискурс: «Терапевты
избегают этой темы по многим поводам: они отрицают наличие или
значимость тревоги смерти; они утверждают, что тревога смерти на
самом деле является тревогой о чём-то ещё; они могут бояться раз-
жечь свои собственные страхи или чувствовать слишком сильную
растерянность или отчаяние перед смертностью человека». Думаю,
что первые два повода – лишь рационализация истинной причины
такого избегания: собственной тревоги или страха по поводу ко-
нечности жизни. В работе со старыми людьми, где у нас не остаётся
выбора, этот наш страх оказывается решающим препятствием.

Однако тревога смерти не сводится к страху или ужасу перед
ней и несёт в себе множество потенций улучшения качества жизни
вообще и в старости, в частности, а для психотерапевта – его лич-
ностного и профессионального роста. Меня часто спрашивают, не
выгораю ли я в работе со старыми людьми в каждодневной и не-
посредственной близости со смертью. Вначале это было непросто.
Но именно эти пациенты подарили мне новое и, поскольку я дого-
няю их на пути к станции назначения, особенно ценное пережива-
ние жизни и смерти как её неотъемлемой части, за которое я им
бесконечно благодарен.

Детвора играет в прятки.
Преет каша на плите.
Жизнь окучивает грядки,
поклоняясь красоте.
Соль блестит на ломте хлеба.
Хрусткий запах огурца.
Птицы склёвывают с неба
комариные тельца.
Сладкий запах туберозы.
Дятел – клювом по сосне.
Дремлет Смерть в тени берёзы,
улыбается во сне.

Примечание:
1
нивроко (нивроку) – тьфу-тьфу, чтоб не сглазить. Словарь полуживого
одесского языка, http://www.sem40.ru

Обновлено 23.08.2009 00:23